Глава 38. Евгения

— Вот то-то же! — скорчила я гримасу, убирая телефон в карман.

Пусть звонит своему телохранителю. А в том, что Моцарт тут же перезвонит Ивану, я даже не сомневалась. Хоть я этого и не услышу. Тот поднялся со мной в бабушкину квартиру, обошёл её, заглянув в каждый уголок, и позволил мне остаться одной.

Но рано радовалась.

«Я соскучился. Ты обещала заехать. Я жду»

«Я сказала: возможно», — настучала я ответ.

«А я уже настроился». В конце сообщения стоял смайлик «огонь».

«Тогда не теряй этот настрой, — улыбнулась я, добавив смайлик в пожарной каске. — Жди меня там, где мы обокрали сейф».

 Посмотрела на часы. Часу должно хватить. И написала время.

«Ммммм… Уже в предвкушении», — прилетел ответ.

Вот засранец! Убрав телефон, я прижала руку к груди: он ведь заставил меня разволноваться. Жаркая волна прошла по телу. И будь я в любом другом месте, я бы, наверное, всё бросила и помчалась к нему.

Но я была в бабушкиной квартире, которая настраивала совсем на другой лад.

Глубоко вздохнув запах масляных красок и скипидара, пыльных портьер и истлевших от времени ковров, детства и беспечности, я словно услышала её голос:

 «А я тебе говорила, деточка: не суй пальцы куда попало. Особенно в обручальные кольца».

— Поздно, бабуль, — погладила я спинку её любимого кресла. И оглянулась.

А здесь и правда всё осталось как было. Только на её мольбертах теперь стояли картины, три из которых я видела первый раз, а вот четвёртая…

— Не может быть, — тронула я пальцами копию Ван Эйка.

Тот же размер. Тот же потемневший от времени тон. Те же трещины на краске, только эти кракелюры были тщательно выписаны, а не искусственно созданы. И копия была выполнена на холсте, а не на доске.

Ярко васильковые цветы на соседнем полотне явно принадлежали Мане. И далее методом исключения я угадала портрет Рембрандта и картину с танцовщицами Дега.

Это были те самые копии, что, видимо, показывал маме Шахманов. И раз они у Шувалова, значит Шахманов так выслужился: подарил графу и рассказал всё, что знал про подлинники, чтобы ему дали возможность собственными руками придушить Моцарта, который сорвал его план незаконного обогащения. С тех пор Шувалов искал картины сам.

Обойдя мольберты, я подошла к стоящему там же, в гостиной, большому бабушкиному столу.

Вокруг него, как и у нас, когда-то стояли знаменитые стулья работы Гамбса, но сейчас стулья были отставлены к стене, а на бархатной изумрудной скатерти с бахромой по краю были разложены бумаги: исписанные бабушкиным аккуратным ученическим почерком страницы дневника, письма, фотографии.

Я подняла к глазам обрывок письма:

«Если бы только знала, моя дорогая Тата, если бы я могла тебе сказать. Но пока ты была жива, об этом не могло быть и речи. Я скорее умерла бы, чем призналась в чувствах к твоему мужу или посмела даже думать, что они взаимны. А сейчас… сейчас всё это просто не имеет смысла. Он снова женился. Его жена ждёт ребёнка (ты знаешь какими красочными эпитетами я хочу её назвать, но не в письме к тебе — ты всегда ругала меня за сквернословие). А я… знаю, ты будешь сердиться, но я отступила, когда она сказала мне, что беременна…» — дальше страница обрывалась.

Письмо порвали.

Я осмотрела взглядом стол в поисках продолжения, но, видимо, сохранился лишь этот кусочек — рядом я увидела только бабушкины фото, те что уже были нашим архивом: она с дедушкой, с маленькой мамой, со мной и Сашкой. На церемонии награждения, где ей вручили золотую медаль Российской академии художеств. Тут же на столе лежала и сама медаль с девизом Екатерины Великой «Следуя достигнешь». И другие награды.

И всё это было чудесно, памятно, знаменательно, но я хотела знать кто такая Тата.

То, что это была та самая подруга, что рано погибла, я не сомневалась. Но кто она? Кто её загадочный муж, вскруживший бабушке голову и разбивший сердце? Я перевернула оборванный лист в надежде, что с другой стороны тоже что-нибудь написано. Но там был шарж, карикатура, утрирующая прелести некоей дамы: вздымающаяся из корсета грудь до самых возбуждённых сосков, проступающих сквозь ткань, растрёпанные взлохмаченные курчавые волосы, густо накрашенные губы и чуть раскосые глаза.

Если бы этому рисунку не было больше пятидесяти лет, судя по дате, написанной сверху карандашом, я бы подумала, что откуда-то её знаю, эту распущенную девицу, что, конечно, и стала второй женой лорда. Но, скорее я узнавала бабушкину руку, её манеру рисовать такие шаржи. Когда я маленькая плакала, она меня так успокаивала: рисовала как я выгляжу зарёванная и заставляла улыбнуться. Я подумала, что живи она в наше время — её ждала бы слава художника комиксов, возможно, даже эротических.

Как много, спустя годы, видится иначе!

Я положила на место обрывок письма, поборов желание сунуть его в карман. Но всё же не взяла, только сделала фотографии. Потом пробежалась глазами по страницам дневника. В них была какая-то скукота для меня, хотя я понимала, чем они приглянулись графу: на разных страницах разных лет моя бабуля упоминала фамилию Шувалов.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Эти строки были подчёркнуты:

«…Шувалов хорошо устроился. Его дворянские корни не помешали ему занять кресло в Политбюро…»

«…Благородно? Или продумано? В любом случае у сироты теперь есть семья, а Шувалову дали квартиру в одном доме с двумя маршалами Советского Союза…»

«… жаль только Витеньку. Но вряд ли гордый мальчик обратиться к Шувалову, даже если пойти ему будет некуда…»

Я прижала руки к вискам. Бессонная ночь, трудные разговоры, две контрольных — голова просто раскалывалась.

Я же пришла за кинопроектором!

Бесцельно похлопав дверцами шкафов — все бабушкины платья, костюмы и шляпки были на месте — я пошла в спальню. Там теперь стоял высокий дубовый секретер-бюро, когда-то доверху набитый книгами. Он открывался, превращаясь в стол. Внутри бабушка хранила бумаги, конверты, письменные принадлежности, за ним писала письма. Но сейчас он был пуст. Я погладила старое дерево. Покрутила маленький ключик в двери-столешнице.

И меня словно толкнули: здесь же был потайной ящичек!

Сев прямо на пол, я вспомнила как пряталась в этом шкафу. В детстве он казался мне огромным. Сейчас я с трудом просунула между нижних полок голову. Щёлкнул скрытый механизм запора. Я с замиранием сердца разогнулась…

Как бы не так!

Увы, маленький ящичек, где легко уместились бы пара-тройка украшений, чей-нибудь надушенный платок и баночка с нюхательной солью, был пуст.

— Ну и ладно!

Легко смирившись со своим фиаско, я пошла в столовую.

Там стоял из той же серии антикварной мебели резной буфет. Насколько я помнила, в нём раньше стояла посуда. Но теперь гладкая поверхность столешницы была заставлена жестяными банками. Коллекция квадратных ёмкостей советского серийного производства в крупный красный горох совсем не вписывалась в интерьер, но бабушка её любила, поэтому прятала за дубовыми дверцами, хоть и давно уже не использовала по назначению.

— Так и думала, — усмехнулась я, открывая банку с крупной надписью «МУКА». В ней стоймя стояли «черенки» старых пришедших в негодность кистей.

«САХАР», «РИС», «МАНКА», «ГЕРКУЛЕС» — эти крупные банки я тоже проверила и отставила в сторону. Дальше шли банки помельче: «ИЗЮМ», «СОДА», «КРАХМАЛ». Я уже занесла руку над первой, когда увидела железную банку совсем не похожую на остальные. Плоскую, старую, тронутую ржавчиной. Её я тоже помнила — в ней бабушка хранила таблетки.

— Жень, ты где? — заставил меня вздрогнуть голос Ивана.

Банка выскользнула из рук и с грохотом упала на пол.

По всей кухне раскатились баночки с лекарствами.

Одну остановили дорогие мужские ботинки.

Но это были не ботинки Ивана, предупредившего меня своим выкриком, что я уже не одна.

— Так и знал, что ты обязательно что-нибудь найдёшь, — прозвучал голос графа Шувалова.

Его статная сухая высокая фигура возвышалась прямо надо мной, но его жёсткий, холодный взгляд был направлен вниз, не на меня.

Там посреди кухни кучкой лежали бумажные облатки таблеток, что вывалились из банки, а поверх… веером рассыпались старые фотографии.

— Жень, у тебя всё в порядке? — напряжённо всматривался в моё лицо Иван, что вышел из-за спины Шувалова.

— Да, всё в порядке, — присела я.

— Уверяю вас, молодой человек, — обернулся к нему граф, — Евгении Игоревне рядом со мной ничего не угрожает. И я буду вам очень признателен, если вы оставите нас вдвоём.

— Жень? — не обращая внимание на Шувалова, присел Иван. Присел буквально в нескольких сантиметрах от фотографии, что скользнула под холодильник. Я не знала, как же глазами объяснить, чтобы он её незаметно забрал — остальными лежащими кучкой старыми фото, граф со мной вряд ли поделится, но эту он не заметил.

— Да. Не волнуйся, — страшно косила я, показывая глазами вбок. — Мы с Андреем Ильичом давно знакомы. Всё будет в порядке.

— Хорошо, — кивнул он, очень выразительно. — Если что, я за дверью.

Ловким движением руки подхватил снимок, встал и вышел.

Я с трудом сдержала вздох облегчения и радости: ура! Получилось!

— Я сейчас всё соберу, — грохнула я об пол пустой коробкой.

— Не стоит, — приторно-вежливый и любезно-обходительный граф отложил стопку снимков и хмыкнул, покрутив в руке жестяное дно коробки, под которым они хранились. — Ну надо же! — примерил он его внутрь жестянки, и оно легло как влитое, словно никакого второго дна у этой коробки никогда и не было.

— Да ничего, это же я навела бардак, — уверено стала я сбрасывать на место лекарства. И пока ползала по полу, унимая взволнованно ухающее в груди сердце — не столько от испуга, сколько от находки, — граф поднялся и теперь удивлённо рассматривал снимки.

«Вы их искали?» — так и подмывало меня съязвить, глядя как на его узком породистом лице тенями пробегают охватившие его эмоции.

Но я промолчала. И, конечно, не ждала, что он поделится информацией о находке, так обидно попавшей в его руки. Но он пригласил меня в гостиную. Сел рядом со мной на обтянутый полосатой тканью диванчик.

— Ну надо же! — зачаровано покачал он головой и передал мне пожелтевшую фотографию с причудливо вырезанным ажурным краем. — Не думал, что они сохранились.

— А это кто? — уставилась я на фото девушки. Хотя знала ответ: та самая бабушкина подруга. Очень красивая, светловолосая, яркая, озорная, непоседливая.

— Моя старшая сестра. Тата. Татьяна Шувалова. А это я, — заблестели в его глазах слёзы, когда он показал на малыша в морском костюмчике по моде шестидесятых. — А это… — подал он следующую фотографию.

— Моя бабушка?! — искренне удивилась я. В молодости она была просто писаной красавицей. — Ваша сестра была подругой моей бабушки?

— Очень близкой, — кивнул граф. Изящно вырезанные ноздри его тонкого прямого носа вздрогнули. — К сожалению, она рано умерла. Разбилась на машине в двадцать с небольшим лет. Скользкая дорога. Вечный лондонский туман. Муж долго её оплакивал.

— А за кем она была замужем?

— За сэром Вальдом, — подал он следующую фотографию. Его губы презрительно скривились.

— За Александром Вальдом? — сглотнула я, рискуя выронить глаза из орбит. К сожалению, на снимке снова были только подруги, а не загадочный лорд Вальд.

— Да, за сэром Александром Вальдом, — терпеливо повторил граф. — А с вашей бабушкой Тата была знакома с детства. Можно сказать, они выросли вместе. Поэтому мне так дорого всё, что могло сохраниться у вашей бабушки о ней. Это, кстати, рисовала она, — показал он на мольберты.

— Что? — не поверила я ни своим ушам, ни глазам. — Рембрандта? Ван Эйка?

— Да, она нарисовала эти копии, — снова кивнул граф и передал мне последнюю из восьми или девяти фотографий.

— Но эти картины… — растерялась я, — …были похищены.

— У Вальда, — кивнул он. — Но на самом деле они принадлежат мне.

— Почему вам? — вернув ему фотографии, я встала и пошла к мольбертам.

— Потому что они из коллекции моего отца, Ильи Николаевича Шувалова. Когда-то дед выкупил их у Эрмитажа, на том самом знаменитом аукционе, когда молодому советскому государству так нужны были деньги, что оно избавилось и от единственной картины Ван Эйка, и от Рембрандта, и от Дега. Ну а когда Тата вышла замуж, её приданым и послужили эти картины.

— Так значит они принадлежат её мужу, — бросила я через плечо.

— Они мои, — жёстко, ледяным тоном возразил граф. — Я единственный наследник после смерти сестры. И всё, что Вальд получил в подарок, он обязан был вернуть, когда похоронил жену.

А дети?

Я даже развернулась, чтобы задать графу этот вопрос.

Но память тут же подбросила жестокий ответ: заметку в британской газете. Скупо, через запятую перечисленные экспонаты и скупые соболезнования владельцу, Александру Вальду, потерявшему при ограблении сына. Чёрно-белое фото мальчишки лет семи, которого то ли задушили, то ли сам он задохнулся, прячась в пыльной портьере.

— У них были дети?

— Да, — тяжело вздохнул граф. — Один. Сын.

Бедный мужик! Всё думала я про Вальда по дороге в «MOZART».

Украденная Иваном фотография лежала у меня в сумке. И меня прямо трясло от нетерпения — так хотелось поделиться с Сергеем.

У меня просто в голове не укладывалось…

 — И моя бабушка любила этого Вальда? — подняла я огрызок письма, показывая графу.

— Всё намного хуже. Вальд тоже любил твою бабушку, — пожал он плечами.

— Но почему?.. — я всплеснула руками. — Почему он тогда не женился на ней?

— Они познакомились, когда Татьяна уже была за ним замужем. Уж не знаю почему Тата не познакомила их раньше. Я пытаюсь восстановить эти события по её дневникам, но это трудно: всё же я на двенадцать лет младше. Мне было всего восемь, когда они поженились, я многого не понимал. Но, кажется, Вальд даже не приезжал, и это был скорее династический брак, чем брак по любви, как бы неуместно это ни звучало в годы социализма. Они справили свадьбу на озере Комо, потом отправились в свадебное путешествие по Европе, и Тата в Союз уже так и не вернулась. А Рина приехала к ним в Англию год спустя, — граф встал и тоже подошёл к столу. — Там между ними и пробежала искра. Да такая, что как бы они ни скрывали, как ни боролись со своими чувствами, почти каждый, кто видел их вместе, это замечал.

— Тогда бабушка и написала эти картины?

— Нет, — покачал он головой. — Много позже. Уже после смерти Таты. После того как улёгся скандал.

— Лорда Вальда подозревали в убийстве жены? — предположила я.

— Увы. И Рина…

Я вздрогнула и он замолчал.

— Простите, мне так непривычно слышать имя Рина. В нашей семье, среди подруг и коллег бабушку никто так никогда не называл. Екатерина Львовна. Катя.

— Думаю, она оставила даже это своё имя Тате. И похоронила вместе с ней.

— А что было потом?

— Рина, — он сделал паузу, глядя на меня. Я сдержала эмоции, и он продолжил: — Рина, не желая подпитывать эти сплетни об их связи и убийстве, не ездила больше в Лондон. Только спустя восемь лет, — он поднял обрывок письма и показал на указанную карандашом дату, — Вальд приехал сам. К слову, это было очень сложно в те годы. Границы не так просто было пересечь, как сейчас. Она уехала с ним. Вот тогда она и рисовала для него эти копии. Хотя, я думаю, это был просто повод её  задержать.

— Но у него была женщина, — ткнула я в карикатуру.

— И, найдя обрывок этого письма мне стало ясно, что заставило её уехать, отступить и забыть его, — кивнул граф.

 А мне стало ясно другое…

Я выглянула из окна машины на молчаливое, тёмное здание «MOZARTа» с потухшей вывеской.

Мне стало ясно почему моя бабушка так долго не выходила замуж. Почему родила маму так поздно. И почему больше никогда не вспоминала о тех годах.

Она его ждала. Она его любила. Но на свою беду была слишком сильна.

Будь она чуть слабее, а он более настойчив, и она бы осталась. Будь они оба чуть хуже воспитаны и чуть менее благородны, и эта история сложилась бы совсем иначе.

Но уже ничего не исправить. И ничего не вернуть.

— Чёрт! — выдохнула я, распахнув дверь кабинета Моцарта. — Я забыла про кинопроектор.

— Надеюсь, у тебя были веские на то причины, — подхватил меня Моцарт, заглядывая в глаза. Хлопнула дверь. Щёлкнул замок. — Ты думала обо мне?

От него пахло мылом, зубной пастой и гелем для бритья, словно он только что вышел из ванной. Я с наслаждением потёрлась о его гладкую щёку и впилась в губы, глотая запах мяты.

— М-м-м… — замычал он, а потом бессовестно просунул язык мне в рот.

— Я не люблю… — пыталась я отстраниться.

— Да кто ж тебя спрашивает, что ты любишь, детка, — усмехнулся он и не оставил мне ни одного шанса не подчиниться.

Прижал лицом к стене. Заставил расставить ноги. И залез пальцами в трусики.

О, чёрт! Вывернув шею — мои волосы были зажаты в его руке, — я ловила ритм движений его пальцев и тихонько поскуливала от желания. От вожделения, что горячей волной растекалось по телу, дурманило разум, будоражило кровь.

И его настойчивые губы, и жёсткость, с какой он меня держал волновали до дрожи.

— Я хочу тебя, — простонала я.

— Я знаю, — горячо выдохнул он, сминая мои губы. И продолжил насаживать меня на свои пальцы.

О, чёрт-чёрт-чёрт! Я глотала крохи воздуха, что он позволял мне ловить. Но отпусти он мои волосы, перестань терзать губы, глубже я вздохнуть и не смогла бы. Короткие рваные вздохи в такт его толчкам — всё что я могла сейчас. А потом вскрикнула и замерла, чувствуя, как теперь я толчками сжимаю в себе его пальцы.

— О, мой бог! — откинула я голову на его плечо и стиснула бёдрами его руку, не позволяя её убрать.

Он глухо засмеялся.

— Ты охуительно кончаешь, детка. Ты самая горячая штучка, к которой я прикасался за всё время своего жалкого существования на этой земле.

Он поцеловал меня в висок. Поставил ровно.

Я так и осталась стоять с закрытыми глазами. И моё состояние, и выражение моего лица сейчас можно было описать одной фразой — «после мощного оргазма».

 — Так что ты там хотела мне сказать? — раздался голос Моцарта откуда-то издалека.

— Я не помню, — развернулась я на одних каблуках, не меняя ни положение головы, ни шеи, ни тела. — А это важно?

— Рад это слышать. И нет, совершенно неважно, — вытер он руки, сидя на столе, равнодушно выкинул в урну влажную салфетку и коварно улыбнулся. — Зачем мне что-то знать о девушке, с которой у меня только секс.

Я улыбнулась. Прикусила губу. И закрыла лицо руками. Чёрт, я теперь не могла видеть его руки, не краснея. И мне было стыдно.

— Поужинаешь со мной?

Мой мгновенный ответ был неизбежен. Я только что кончила от его пальцев и была совершенно не в себе.

— Да, — кивнула я.