Глава 39. Моцарт

— Я думала мы будем ужинать в «МOZARTе», — удивилась Женька, когда я пригласил её в машину.

И ещё больше удивилась, когда оказалась в океанариуме.

Без разговоров у нас приняли верхнюю одежду и проводили к столику, накрытому прямо в стеклянной трубе.

Как фокусник я извлёк из-за спины букет и отодвинул для моей девочки стул.

— Ты всех сюда водишь? — задрала она голову, наблюдая за медленно проплывающими над нами акулами, скользящими белым брюхом по стеклу скатами и стайками рыб, поблёскивающих чешуёй между ними.

 — Только тех, с кем секс мне понравился, — навис я над ней, пока официант ставил цветы в воду. — С кем очень понравился — тем я иногда дарю подарки. Иногда кормлю.

— Я не хочу секс за еду, — тут же парировала моя язвочка.

— А придётся, — улыбнулся я. — Хотя нет, дай-ка подумать, — я приложил руку к подбородку как сократовский мыслитель, — есть же другой вариант…

— Никаких серьёзных отношений! — не дала она мне даже договорить.

И я мог бы продолжить за неё: пока ты не разобрался с тем свидетельством о браке, истыканным дротиком. Но мне и не надо напоминать.

— Отлично!  — развёл я руками. — Боялся, что ты передумаешь.

Брякнулся на свой стул и протянул ей меню.

Она открыла кожаную папку, но смотрела не в неё, а на меня исподлобья. В голубом свете подводного коридора её глаза сверкали каким-то потусторонним магическим синим огнём.

— Я буду то, что ты уже заказал, — отложила она меню на угол стола.

— Рад это слышать, — пожал я плечами и кивнул официанту.

Тот поставил на стол ведёрко со льдом, с хлопком открыл бутылку шампанского и разлил по фужерам.

— Оно безалкогольное, малыш, — поднял я бокал. — У нас ведь есть повод. Не каждый день мне говорят, что я буду отцом.

Она улыбнулась. Опустила глаза. Взмахнула ресницами и протянула ко мне свой бокал.

— За тебя! — выдохнул я.

— За нас! — парировала она и, стукнув по стеклу, лишь пригубила.

Я же суеверно выпил до дна, даже не смотря на одеколонный привкус странного напитка. Меня уверили, что вкус, возможно, не понравится, но это не из-за химикатов и технологии производства, а из-за того, что ароматические вещества, что и придают вкус алкогольным напиткам, растворяются и переносятся спиртом, а здесь он удалён.

— Обычно я не веду разговоры за жизнь с дамами, которых просто… трахаю, — всё же смягчил я ради неё жёсткое «ебу», хоть и терпеть не мог эвфемизмы. — Но для тебя сделаю исключение. Я же вижу, что тебе не терпится.

Она обожгла меня взглядом. Ух! У меня аж волосы встали дыбом по всему телу от этого её злобного зырканья. И не только волосы — столько страсти она в него вложила. Но желание поделиться было в ней явно сильнее желания со мной пререкаться — и она сдалась.

— Я была в бабушкиной квартире. И разговаривала с Шуваловым. Он теперь владелец её квадратных метров в центре.

Я едва сдержался, чтобы не присвистнуть.

 — И?..

— И смотри, что нашла.

Она с торжественным видом положила на стол фотографию.

Я усиленно всматривался в лица двух девочек лет шестнадцати и маленького мальчика в матросском костюмчике на руках одной из них и… ничего не понимал.

Перевернул фото.

— Рина, Тата и Андрюша (Верочкин), — прочитал я вслух надпись. Но она тоже для меня ничего не прояснила.

— Это граф Шувалов, его старшая сестра Тата и моя бабушка Рина, — ёрзала моя бандитка на стуле.

Теперь я всмотрелся лучше. И, кажется, точно знал, кто из них Рина, потому что моя княгиня Мелецкая-Глебова-Стешнева была так на неё похожа. Длинной шейкой, овалом лица, посадкой головы, хрупкостью сложения и, конечно, эти взглядом, прямым, цепким, пробирающим.

— А кто такая Верочка? — снова перевернул я фото.

— Не знаю, — отмахнулась Женька, только что не подпрыгивая от нетерпения.

— Ну, рассказывай, — вернул я фото и накрыл ладонью её руку, потянувшись через стол. О том, что все они были знакомы: её бабушка, Шуваловы, князь Романов, Вальд, Нагайский, а Нагайский с Шуваловым даже вместе работали в партийном аппарате ЦК, я знал. Но уверен, моя юная следопытша совсем не это хотела мне рассказать.

— Уф! — выдохнул я, когда она закончила рассказ о своей бабушке, Тате и Вальде. Откинулся к спинке. Почесал бритый затылок. — Вот это да!

Я был искренне поражён историей. Историей любви, дружбы, коварства.

— А мама говорила, что у графа, возможно, тоже были к моей бабуле какие-то нежные чувства, она так едко всегда над ним шутила.

От кого в моей девочке её язвительность, я теперь знал точно.

— Это вряд ли, — уверенно покачал я головой. — Он играет за другую команду.

— В каком смысле? — отклонилась она, расправляя на коленях салфетку.

Нам принесли ужин.

— В том самом смысле, — развёл я руками. — Именно поэтому у него не было ни жены, ни детей. Он даже для отвода глаз не соизволил жениться.

— Ты хочешь сказать, что он… — она проводила глазами официанта и понизила голос, — гей?

— Самый наиголубейший.

— Так может он это и скрывает? И боится, что моя бабушка могла догадаться, написать это в письме кому-нибудь, опорочить его репутацию, с кем-нибудь поделиться. Потому и роется в её бумагах.

Я скептически скривился.

— А сейчас этим можно кого-то шокировать или удивить? Сейчас нет никакого смысла это даже скрывать. А уж тем более искать подтверждения того, догадалась ли она уже тогда или нет.

— Ты прав, — уверенно кивнула Женька и с таким аппетитом взялась за еду, что я невольно сглотнул.

Как же я любил её вот за эту непосредственность и искренность: если она была голодна, то ела, а не жеманно жевала листик салата. Если хотела секса, то не ломалась и цену себе не набивала: да — да, нет — нет.

Любить так любить, летать так летать, стрелять так стрелять…

 — Что бы граф Шувалов ни искал среди спрятанных в музее вещей, — вывела она меня из задумчивости. — Я, кажется, знаю, где оно.

— Где? — удивился я.

— Ты вообще меня слушал? — недовольно покачала она головой. Промокнула губы салфеткой и взяла стакан с водой.

— Да, — уверенно кивнул я.

— А про двойное дно в коробке слышал? — она сделала глоток и отставила стакан.

— Я слышал все до единого слова, малыш.

— Так диафильмы лежат в такой же жестяной коробке!

— Семён Семёныч! — развёл я руками. — Если бы мне ещё кто-нибудь об этом сказал! Я же в глаза её не видел, ту коробку. Вы все твердите только про плёнки.

— Ешь и поехали! Она у меня в комнате, — властно махнула рукой Женька.

М-да, вечер определённо переставал быть томным.

Ну что за люди, эта современная деловая молодёжь, покачал я головой, никакого романтизьму. Так и тянуло поворчать: вот раньше бывало…

— Я хотел тебя ещё кое с кем познакомить, — посмотрел я на часы. — Он будет с минуты на минуту.

— Меня?! — она посмотрела на меня недоверчиво.

— Тебя одну, душа моя. И рассказать одну тайну, о которой никто не знает.

— Хочешь купить меня своими секретами? — прищурилась она.

— Да, — покаянно повесил я голову, глядя на неё исподлобья. — Чего только не сделаешь ради секса.

Она укоризненно покачала головой. И мы, конечно, могли бы продолжать бесконечно, но тот, кого я ждал, как раз вошёл в сопровождении администратора.

— Бук! — поднялся я навстречу.

Он бросил под ноги пакет, с которым пришёл, крепко обнял, похлопал меня по спине.

— Жень, это Станислав Зуевский, — представил я. — Моя жена, Евгения.

Он скользнул по мне непонимающим взглядом и склонился старомодно поцеловать ей руку.

— Вы же владелец лесоперерабатывающего завода, который, к сожалению, сгорел вместе с нашими серверами? — Женька заставила его бросить на меня ещё один тревожный взгляд.

— Ну, можно и так сказать, — натянуто улыбнулся он.

— Жена у меня одна, чтобы там ни говорили в прессе, — пригласил я его присесть.  Третий стул уже принёс официант. И пока тот расставлял ещё комплект посуды, я добавил: — И ты можешь говорить при ней всё, что хотел сказать мне.

— Да что я могу тебе сказать, Моцарт? — выдохнул он, приземлившись на жёсткое сиденье. — Спасибо! Нет, большое тебе человеческое спасибо. Искреннее. Сердечное, — приложил он руку к груди.

Я видел, как Женькины брови взлетели вверх.

«Ты во мне сомневалась, душа моя?» — говорил мой взгляд. Но она смотрела не на меня — на Бука. А Бук… Бук не скупился восхищаться моей гениальностью.

— Я бы сам хер так прибыльно избавился от этого завода. Я бы вообще, наверное, хер от него избавился. Так бы и тащил как чемодан без ручки. А он уже был мне вот здесь, вся эта вагонка, блокхауз, брекетированная стружка, — бил он себя ребром ладони по кадыку. Подливал из запотевшего графинчика саке и цеплял палочками покрытые ломтиками лоснящейся сёмги суши.

На его счастье, при океанариуме был отличный ресторан, одним из профилей которого была японская кухня.

Да, «буккаке» было не единственным японским словом в лексиконе Бука, и не единственным пристрастием. Он любил и японскую водку, и японскую кухню. Собирался уехать в Японию всерьёз и надолго. И теперь, как никогда, у него была такая возможность.

— Без тебя я, бы, конечно, не догадался застраховать завод на такую баснословную сумму. Так что за тебя, Серёга! Кампай!

— Кампай! — поднял я бокал с очередной порцией безалкогольного шампанского. Хотя рот невольно наполнялся слюной, глядя как стекают капли по графину холодного саке. Но я не мог оставить один на один с этой сладкой водой с газиками мою девочку. — Только не говори, что ты… — покосился я на пакет у ног Зуевского.

— А чего тянуть? — удивился он. — Всё как договаривались. Твоя половина. В евро.

Я привычно посчитал в уме: в миллионе — две тысячи купюр номиналом «пятьсот евро». Их общий вес — два килограмма двести сорок граммов.

Заглянул в пакет — так и есть: в нём ровными пачками по сто штук лежало два с небольшим кило европейских денег. Правда, мои специалисты определили стоимость завода максимум в семьдесят пять миллионов рублей. Но кто мешал Буку застраховать его на двести миллионов? Его дело какие страховые выплаты платить. И о, чудо, они оправдались!

— Как ты догадался, что завод сгорит? — спросила моя девочка по дороге домой.

— Дай-ка подумать, — улыбнулся я. — Может методом дедукции? Хотя дендро-фекальному принципу конструирования меня научили ещё в пионерские времена. Тогда мы всё строили из говна и палок. А что ещё может наверняка уничтожить склады, полные сухой древесины, если не огонь?

 — Но зачем тогда ты оставил там наши сервера? — неожиданно столько горечи прозвучало в её голосе. — Я видела обгоревшие корпуса, обугленные детали, оплавленные провода. Видела, как парни рвали волосы, глядя во что превратилась их работа. Они дневали и ночевали там, а ты!

— Не я устроил пожар, Жень, — развёл я руками. — Пожар был настоящим. Иначе страховая компания ни за что не выплатила бы деньги. А она провела своё независимое расследование и подтвердила, что умысла у владельца процветающего предприятия с валовым оборотом в десять миллионов рублей и блестящей кредитной историей не было и быть не могло. Но увы, иногда приходится чем-то жертвовать.

— И что теперь?

Почему-то я думал она обрадуется, что у нас всё лучше, чем кажется, что у меня пусть не всё, но многое под контролем, а она расстроилась.

И, наверно, расстроится ещё больше, если услышит историю до конца, но, как говорил один мой товарищ: хотел, как лучше, а пошёл на хуй; слово не воробей, вылетит — пойдёшь на хуй; тише едешь — хуй доедешь и назвался груздем — полезай на хуй.

— Жень, мы свезли туда всякий старый хлам. Настоящие сервера никогда и не покидали здание «MOZARTа». Их пришлось отключить, перенести, и они до сих пор не работают, иначе потребление энергии в здании пустующей гостиницы, где даже лифты были отключены, слишком бросалось бы в глаза. Не ожидал, что тебя это огорчит.

— Тебя просто не было с нами тогда, — покачала она головой. — Ты не представляешь, что мы пережили. Когда тебя посадили и всё стало рушиться. Счета арестовали. Гостиницу с рестораном закрыли. Завод сгорел. Ты видел управляющего? Бедный мужик осунулся, поседел.

Она посмотрела в окно. Мы приехали.

— Блядь! — выдохнул я, уже выйдя из машины. — А кто говорил, что будет легко? Кто вообще может обещать, что всё и всегда будет прекрасно и удивительно? Это бизнес, детка. Здесь столько рисков, от которых никто не застрахован. Строительные компании банкротятся, банки разоряются, целые авиакомпании исчезают с лица земли, — размахивал я руками. — Нет ничего постоянного в этом мире. Любой процесс протекает неравномерно и противоречиво с трудноуловимой закономерностью. То есть всё вечно идёт «через жопу».

— Я понимаю. Но люди…

— Не надо переживать за людей, малыш. Переживай за себя. Они найдут работу, ещё лучше, ещё прибыльнее, ещё интереснее. Уйдут, как только у тебя всё станет плохо, туда где лучше. И большинство из них даже не поблагодарит, и не оценит, если ты достанешь из своего личного кармана последние деньги, потому что им плевать где и как ты их возьмёшь. Уходя, ещё и прихватят с собой, что плохо лежит — ты же богатая, от тебя не убудет. Так думает и поступает большинство.

— Именно поэтому ты мне запретил тратить личные деньги?

— Именно поэтому. Всегда будь немного эгоистичнее. И никогда не путай бизнес и личное. Твоё — это твоё. Бизнес — это бизнес. Страждущие и жаждущие не заканчиваются, а вот деньги — легко. Это как в самолёте. Видела надпись в правилах безопасности: «Сначала наденьте кислородную маску на себя, а потом на ребёнка». Хотя ведь логичнее же спасать в первую очередь ребёнка. А нет! Если ты не поможешь себе, то уже никому не поможешь. Помни об этом. Всегда. И береги себя.

Я пошёл к апарт-отелю, раздумывая о том, что, если она так расстроилась из-за хороших новостей, как сообщить ей плохие? Как рассказать о разговоре с президентом? О том, что это даже не обсуждалось.

«Ну вы же понимаете, Сергей Анатольевич, — вкрадчиво сказал мне президент, — что подобные разработки и оборудование, которым владеете вы, должно принадлежать государству и никак иначе. — А на моё возражение, что всё было уничтожено огнём, только усмехнулся: — Вы слишком умный человек, чтобы позволить кому-то застать вас врасплох и не подготовить пути отступления».

Сведения о моём уме, может, и были сильно преувеличены, но то, что с «Секретом» придётся расстаться, тут и к Эльке не ходи. Я ломал голову над тем как сделать это с минимальными потерями: людей, своих возможностей.

— Серёж! — догнала меня Женька у входа. Да я, собственно и не собирался уходить без неё, ждал. Открыл дверь. — Я горжусь тобой. Правда.

— Да брось! — подтянул я её к себе за шею и прижался губами к волосам. — Это я тобой горжусь, моя маленькая стойкая девочка, запугавшая мою команду так, что они твоё имя теперь произносят не иначе, как с придыханием.

— Никого я не запугивала, — вывернулась она и улыбнулась.

Моя жена. Покачал я головой. И хотел бы закричать об этом на весь мир, но мне нельзя, она мне запретила. Поэтому я лишь тихонько прошептал:

— Моя. Жена!