Глава 40. Моцарт
— Что ты там шепчешь? — спросила Женька.
Она высыпала на кровать плёнки, и теперь крутила пустую жестяную коробку, пытаясь выбить снизу или поддеть дно.
— Ничего-ничего, — покачал я головой, бережно перебирая потрёпанные картонки фильмов и коробочки с мультфильмами, вслух читая названия: «Волк и семеро козлят», «Царевна-лягушка», «Чиполлино».
Не хотел её расстраивать, но эти плёнки точно не могли принадлежать графу Шувалову, потому что были мои. Я помнил и эти потёртые этикетки, и эти названия: «Зевота у бегемота», «Про пингвинов» и «Ухти-Тухти» про девочку, которая постоянно всё теряла. Мама явно отнесла их в музей много позже, когда я подрос. Зачем? Может и правда, чтобы отвести подозрение от чёртовой коробки?
— Может, всё же я? — протянул я руку, глядя на тщетные усилия моей девочки.
— Держи, — смирилась она и подала мне жестянку.
— Есть несколько вещей, которыми природа наградила только мужчин, — повертел я в руках коробку. Крышка была явно тяжелее, чем основная часть, но, возможно, из-за чеканки — медные выпуклые цветы выглядели литыми. — Одна из них — физическая сила. — Я ударил по перевёрнутой коробке. Дно выпало. — В нашем теле на пятьдесят процентов больше мышц, — улыбнулся я, давая моей любопытной бандитке возможность самой перевернуть коробку.
Женька разочарованно выдохнула.
Второе дно действительно было. С аккуратно загнутыми внутрь краями, что создавало между основным дном и вторым некий объём. Но, увы, этот идеальный тайник был пуст.
Я развёл руками. Она обиженно захныкала.
— Я знаю, чем тебя утешить, — подтянул я её к себе.
— Иди лучше спать, — вывернулась она и встала. — Ещё одну бессонную ночь мне не вынести. А я завтра должна хорошо выглядеть.
— Это зачем? — удивился я.
— Всё тебе скажи, — фыркнула она и заперлась в ванной.
Конечно, меня бы вряд ли остановил хлипкий замок, но я уважал её право на личное пространство и не хотел вторгаться туда, где она чувствовала себя в безопасности.
— Я возьму фото? — крикнул я через дверь, пока она ещё не включила воду.
— Да, — крикнула она. — Скажи, у тебя есть очки?
Мои брови опять удивлённо взлетели.
— Тебе нравятся мужчины в очках?
— В определённых случаях, — ответила она с той самой кокетливой интонацией, перепутать которую с любой другой было трудно, и включила воду.
Да ты горячая штучка, Женька! Буду тебе очки, раз ты их уже нарисовала в своих эротических фантазиях. Надеюсь, они были на мне? Будет тебе всё, моя грязная девчонка, хитро улыбнулся я, доставая из её сумочки фотографию.
«Рина, Тата и Андрюша (Верочкин)»
Это «Верочкин» не давало мне покоя куда больше, чем само фото.
«Как звали мать Ш?» — набил я сообщение Руслану.
Он не ответил, перезвонил.
— Шеф, я затрудняюсь сказать. — Щелчки клавиш, по которыми Рус привычно бегал пальцами, я слышал даже в трубку. — У старого графа была одна законная жена, но, если верить документам, она умерла за несколько лет до того, как родился нынешний граф Андрей Ильич. И звали её Анна.
— То есть он или незаконнорождённый, — зажав ухом телефон, крутил я жестяную коробку, рассматривая крышку изнутри. — Или от женщины, с которой его отец жил в гражданском браке.
— Что в принципе одно и то же, — ответил Руслан. — Лишь с тем нюансом, что если граф дал сыну своё имя, то неважно кем была его мать и как её звали. Он Шувалов и это даёт ему все права.
— Ясно, — перехватил я рискующий выскользнуть телефон. — Но ты всё же поищи информацию, что это может быть за Верочка, — я сделал два снимка и отправил ему. Получив подтверждение, отключился. — А я пока займусь этим, — нашёл я в ящике стола столовый нож и принялся ковырять подозрительные «ушки», которыми изнутри крепилась жестянка крышки.
Предпоследнюю, пятнадцатую, я отогнул полукруглым концом тупого ножа, когда Женька как раз вышла из ванной.
— Что ты?.. — возмутилась она, найдя меня сопящим от усердия всё там же, на её кровати.
— А знаешь, чем ещё отличаются мужчины от женщин? — я делал вид, что очень занят, но не оценить капли воды в вырезе её халатика, аппетитные изгибы её тела под тонкой тканью, ни я, ни мой младший друг, мечтающий оказаться внутри неё весь день, просто не могли.
— Знаю, — села она рядом, оголив ножку. — Умом?
— Мозг мужчины действительно на десять процентов больше. Но не от ума. Размер мозга зависит от размера тела, которое ему нужно контролировать, — развернул я на коленях коробку, приступив к последней загнутой внутрь железке, — а не от интеллекта. На ум влияют толщина коры и складки на её поверхности.
— А ещё вы чертовски самоуверенны, — нежно хлопнула она снизу по моему подбородку, заставив закрыть рот. Я улыбнулся. Да, была у меня с детства такая привычка: сосредоточенно что-то делая, я иногда открывал рот и даже высовывал кончик языка. Мама так же подшучивала надо мной.
— Может быть. Но наш мозг любит игры, веселье и серотонин независимо от возраста. Он всё время ищет поощрений. Поэтому мы так любим удовольствия, нас будоражит возможность получить награду и…
— Похвалу, — парировала моя язвочка. — Ты ждёшь своё вознаграждение за сегодняшний день?
— А разве я его не заслужил? — улыбнулся я, не глядя на неё. И уже готов был бросить чёртову коробку, почувствовав её руку, скользящую по моему бедру, когда жестянка выскользнула из пазов и вслед за ней на пол вывалились бумаги.
— О, мой бог! — тут же упала перед ними на колени Женька. И восторг на её лице, и предвкушение от того, что она найдёт в этих пожелтевших листах, стоили куда больше этих бумажек, чем бы они ни были.
Слава богу, хоть чем-то я её сегодня смог порадовать.
— Ну теперь-то заслужил? — смотрел я, как она жадно скользит взглядом по строкам какого-то покрытого водяными знаками документа.
— Чёрт бы тебя побрал, Моцарт! — выдала она вместо того, что я ждал. — Ты был прав. Надпись на фото оказалась куда важнее, чем само фото. Верочкин — это фамилия, — протянула она документ.
— Помнится, кто-то собирался спать, — совершенно мокрый и едва справляясь с дыханием, я отвалился на подушки и посмотрел на часы.
Стрелки плавно перевалили за тот час, что ещё вроде ночь, но уже ближе к утру.
— Надеюсь, глубина моей благодарности тебя полностью устроила?
Она хрипло застонала, с наслаждением вытягиваясь на кровати.
— А моя — тебя? — улыбнулся я.
— О, да! И глубина. И сердечность. И щедрость. И качество. И количество.
Я, конечно, не считал, но её осипший голос, уставший стонать, орать и выкрикивать моё имя вперемешку с матерными словами, вызвал у меня очередной приступ совершенно неконтролируемой и не желающей прекращаться эрекции.
Тихо! Всё на сегодня! Приказал я приподнявшему голову члену команды и повернулся к моей неутомимой девчонке без тормозов, выжавшей из меня все силы, соки и максимумы мощностей.
Будь благословенна эта жестянка, ржавевшая сорок лет в музее. Я бы зубами её открыл, если бы знал какая благодарность меня ждёт.
И я, конечно, имел в виду не скучные бумажки: свидетельство о рождении мальчика Андрюши у Верочкина Ивана Матвеевича и Верочкиной Варвары Алексеевны, газетная вырезка о крушении самолёта 2 сентября 1964 года при заходе на посадку и гибели почти ста человек, документы об усыновлении сироты Верочкина Андрея Шуваловым Ильёй Николаевичем, завещание, в котором старый граф упоминает, что Андрюше он оставляет квартиру в «маршальском» доме и некую сумму денег, а всё остальное движимое и недвижимое имущество — своей дочери Татьяне Ильиничне Шуваловой, по мужу Вальд.
— Теперь я понимаю, что имела в виду моя бабушка, когда презрительно говорила: говорила: «Граф! Этих Шуваловых как конь наёб, поди пойми кто из них граф, а кто так».
— Их и правда много в графском роду, ведущем свою родословную с восемнадцатого века. Две линии: старшая и младшая. И каждая довольно многочисленна, — стёр я пальцем каплю пота, скользнувшую из-под её грудки вниз по рёбрам.
— Жаль, что усыновлённый мальчик никак к ним не относится. Там в бабушкиных дневниках ещё была такая фраза: «…Благородно? Или продумано? В любом случае у сироты теперь есть семья, а Шувалову дали квартиру в одном доме с двумя маршалами Советского Союза…».
— Думаешь и старый граф был небескорыстен?
— Уверена.
— Согласен. Особенно, если учесть, что его дворянские корни не помешали ему занять место в политбюро, а усыновление сына своего водителя и горничной, по сути прислуги, с рабоче-крестьянскими корнями помогло получить квартиру.
— Тот ещё хрен был старый граф, — погладила она меня по щеке. Поцеловала, потянувшись. А потом немилосердно кивнула на стену, давая понять, что я свободен.
— Мавр сделал своё дело, мавр может уходить? — улыбнулся я и покорно потянулся за своими разбросанными вещами. — Кстати не факт, что усыновлённый мальчик не имеет права на активы усыновителя. Подозреваю, как раз имеет. Но там много нюансов. Надо отдать юристам, они разберутся.
Я сбросил в кучу одежду, и присев, принялся складывать оставшиеся в покрывале плёнки в пакет.
— Заем они тебе? — удивилась Женька, подавая найденные документы.
— Бринн хотел смотреть, пусть смотрит.
— А кинопроектор?
— У меня есть. Отдам ему вместе с плёнками.
— До завтра? — потянулась она снова меня поцеловать.
— До сегодня, моя принцесса, — чмокнул я её в щёку, — и обернулся у двери на балкон. — Нет, не принцесса. Королевна!
Она улыбнулась.
— Откуда это?
— Из сказки «Морозко».
— А остальные отличия мужчины от женщины?
— Не всё сразу. Но ещё одно скажу: природа наделила мужчин чувством юмора, чтобы повышать их шансы на размножение.
— Серьёзно?
— Конечно! А вас — способностью распознавать лучшего юмориста из кандидатов. Чем лучше шутки, тем лучше гены, — я подмигнул и открыл дверь.
Ох ты, чёрт! А на улице-то оказывается уже зима. Ледяной воздух взбодрил. Ноги замёрзли за несколько шагов.
А горячий душ и вовсе разогнал сон.
И жертвой моей бессонницы пал Руслан.
— Прости, что тебе пришлось тащиться ночью в такую даль, — подал я ему кружку с кофе.
— Вряд ли ты бы стал меня беспокоить в такое время, если бы вопрос был пустяковым, — сел он к стене за маленький стол.
— Вопрос, увы, серьёзный, Руслан, — сел я напротив со своим кофе. Тыжело вздохнул. И не стал ходить вокруг да около. — Мне придётся отдать «Секрет» президенту.
Он удивился, но не сильно.
— Мы же это с тобой обсуждали, — кивнул он. — Ты сам говорил, что есть только два варианта: или тебя посадят за него и отберут, или убьют и отберут. Так, может, это как раз третий и лучший из вариантов?
— Я переживаю не за себя. Я отдам его не дрогнув и, думаю, на этом с президентом мы разойдёмся. Во-первых, мне есть что терять, и это куда дороже. Во-вторых, я и так хотел завязать и заниматься честным бизнесом, а не всем этим.
— В-третьих, ты теперь сенатор, — кивнул Руслан.
— Это мне по боку. В-третьих, я просто владелец, а не разработчик. У меня все права на созданные вами устройства, но мозги, что его придумали — твои. И за этими мозгами тоже начнётся охота. Уже началась.
— Президент хочет выкупить меня вместе с ним?
— Выкупить — неправильное слово. Он президент, — старался я говорить как можно тише, — он берёт без спроса или заставляет. А если тебя приходили вербовать от Шувалова, значит, придут и от президента.
— Я не могу отказаться? — нахмурился он.
— Слышал про Собор Василия Блаженного? Говорят, его создателям в благодарность выкололи глаза, чтобы они не могли создать ничего подобного. Думаешь, со времён Ивана Грозного что-нибудь изменилось?
— Надеюсь, многое, — вздохнул он. — Я тебе рассказывал про Льва Термена?
— Выдающийся инженер-электромеханик и музыкант?
— Принцип работы его эндовибратора, имеющего кодовое название «предмет», такой же как у нашего «секрета» — оно не содержит электронных деталей и излучает сверхчастотный радиосигнал, который активируется волной определённой частоты. Ничего не передаёт, поэтому его и невозможно засечь. Первый его прототип поместили в большую печать США, вырезанную из куска дерева. Пионеры подарили её американскому послу. Дядька расчувствовался, гордо повесил её на стену в своём кабинете. И в течение семи лет наша разведка слышала всё, что происходило за его стенами. А ещё за время эмиграции Термен разработал системы сигнализации для тюрем Синг-Синг и Алькатрас. В Кремле, Эрмитаже и других музеях мира до сих пор пользуются созданной им охранной системой, реагирующей на приближение человека к охраняемому объекту. И он закончил Петербургскую консерваторию по классу виолончели, а параллельно физико-математический факультет университета.
— К чему ты клонишь? — прищурился я.
— К тому, Сергей, что я, конечно, программист, бог в поисках нужной информации и всё такое, но я закончил физико-математический факультет. И прежде всего, я инженер-физик.
— Ты хочешь свою маленькую физическую лабораторию, как у Термена? Разработки которой будут столь же масштабны?
— Я бы сказал: полезны, — допил Руслан кофе и аккуратно поставил на стол кружку. — Поэтому, если ты меня отпускаешь, я буду рад послужить немного и на пользу государства.
Я с облегчением выдохнул.
— Я боялся, что ты не захочешь уйти. И, опустим сантименты про то, как мне будет тебя не хватать и что ты всегда можешь вернуться, но я буду рад, если ты найдёшь именно то, о чём мечтаешь.
— Можешь сказать президенту, что я согласен, — ответил он. — Но буду свободен не раньше, чем закончу с тобой. Так что там у нас с Шуваловым?
Я пересказал ему всё, что узнал от Женьки. Показал всё, что мы нашли.
— Кстати, мы нашли чем прижать турецкого посла, — скользил он глазами по старым бумагам.
— Да, Нечай уже получил от меня все нужные инструкции. Думаю, уже даже улетел в Стамбул.
Я принёс ещё кофе. Налил и Руслану, и себе.
— Какие занятные бумажки, — отложил он ветхие листы. — Думаешь, это использовать?
— Обязательно. Если придётся.
— А есть вариант, что нет? — удивился Рус.
— Есть. Если граф оставит свои притязания, а займётся тем, чем уже давно должен был заняться: начнёт продавать свои виллы и особняки, чтобы погасить долги.
— Которые, судя по завещанию, ему достались незаконно, — вставил Руслан.
— Вот именно. Тогда я верну ему эти документы, которые, мне кажется, и есть истинная причина его маниакального преследования украденной коллекции. Или нет, — добавил я задумчиво, — пока не разберусь со всем этим до конца.
Женька была права, добавил я про себя. Вот же чутьё у неё, не устаю поражаться.
— А если не оставит, он разве не предъявит тебе счёт, что ты его обманул?
— Обманул? — хмыкнул я. — Рус, мне тоже никто не обещал, что я выберусь из тюрьмы, или мне не дадут срок без той папочки, что он мне презентовал. Так что у нас с ним был взаимно невыгодный контракт. Он не обещал, что я выйду, я не обещал, что он получит свои картины. Всё честно.
Хотя красноволосая и сказала, что граф поручил ей вытащить меня из тюрьмы, а потому держал в заложниках её дочь, что-то мне подсказывало, что не стоит ей верить. С этой задачей граф справился бы и без неё, если бы я поставил такое условие.
Это в машине я сразу не разобрался чему верить, а чему нет, но чем больше об этом думал, чем больше узнавал, тем больше понимал. Он взял в заложники её дочь, чтобы она не занималась самодеятельностью и не увезла меня в нужное ей место, а не доставила к графу. Он ведь тоже не идиот, понимает, что у неё свой ко мне интерес, перестраховался. И ей пришлось подчиниться. Хотя на самом деле я ей и даром был не нужен меня похищать.
— А что с начальником тюрьмы?
— Кстати, — отложил Руслан бумаги. — Всё до банальности просто. Как ты и предполагал: дело в поджоге старой тюрьмы. Я понятия не имею откуда эта Неберо взяла записи, и что на них, но он имел очень неприятный разговор со своим замом в кабинете. Сказал, что красноголоука, — очень похоже изобразил он говор «хозяина», — конечно, сдержала своё слово, пресса от них отстала. Но пока записи у неё, ему всё ещё грозит трибунал.
— Связей у неё полно, а они в наше время решают всё. Уверен, что она не блефует. Скажу Шило, пусть этим займётся.
— Её записями?
— Зачем нам её записи, когда у нас есть свои. И на начальника тюрьмы мне глубоко плевать, как и на его проблемы. Но пусть Андрей последит за его замом. Вот кто, думаю, и записи сделал, и слил «хозяина», и займёт его место.
Я посмотрел на часы. До рассвета было ещё, конечно, далеко — поздней осенью светало поздно, — но пора бы и честь знать. Мы и так обсудили больше, чем собирались.
— Какое же счастье, что хоть в выходные нет никаких дурацких заседаний в парламенте, — порадовался я, провожая Руслана до первого этажа.
— Какое славное место, апарт-отель, — оглянулся он в холле. — Вроде домашняя квартира со всем необходимым, с кухней, а в то же время гостиничный номер. И круглосуточная стойка ресепшен, и бассейн, и тренажёрный зал. Конференц-зал, ресторан, бар, кафешка.
— Детская комната с няней. Прачечная. Химчистка. Служба уборки, — добавил я. — Одно плохо: в квартиры на том этаже, что сняла Женька, с собаками нельзя. Очень скучаю по рыжей жопке.
— А с Перси кто?
— Горничная, как обычно. Гуляет с ним кормит, следит. А на счёт апарт-отеля, — я оглянулся. — Всё новое — хорошо забытое старое. По сути это всё тот же «доходный дом». Я даже присматриваюсь. Мне кажется, перспективный бизнес. Я проконсультировался, говорят, собственники строят эти комплексы, потом продают квартиры частным инвесторам, но не для проживания, а как вложение капитала. Компания квартиры сдаёт, за всем следит и несёт ответственность, а совладелец получает с аренды свои проценты.
— Думаешь прикупить?
— Окстись! — усмехнулся я. — Думаю строить. «MOZART» же теперь не мой.
Он широко улыбнулся. Мы с ним, честное слово, как пара влюблённых, никак не могли расстаться.
Как же я буду по нему скучать! Мне казалось, я помнил Руслана ещё мальчишкой. Он стал одним из первых выпускников, что взял под свою опеку Фонд Моцарта.
Я махнул рукой, когда его такси тронулось.
Упал на кровать в своей квартире-номере, приложил руку к стене, за которой сладко спала моя девочка.
Через пару часов её отвезёт в университет Иван — универ не парламент, там шестидневка, — а я уже встречу её после занятий.
У меня были грандиозные планы на неё на эти выходные.
Но то, что увидел, придя за ней в универ, увидеть я никак не ожидал.