Глава 41. Евгения

Чёрт! И зачем я только согласилась!

Я выглянула через просвет лестницы в вестибюль: тот, с кем я согласилась пойти на свидание, уже стоял там. Волновался — причесался очередной раз, достав из кармана расчёску, одёрнул пальто, глядя в большое старое зеркало, расправил плечи, переложил розу, думая, как лучше: достать её из-за спины, или просто держать в руках.

Я, конечно, была не в себе, когда согласилась. Но он обещал помочь мне с отработками, а я чувствовала себя виноватой за то, что послала его в жопу, когда он звонил узнать почему я пропускаю занятия. И когда вдруг спросил не соглашусь ли сходить в субботу в кино, у меня язык не повернулся сказать «нет».

Я же не знала, что Моцарт уже начнёт свою осаду.

Но «сын маминой подруги», как он его назвал, куратор нашей группы с третьего курса, парень с пухлыми щёчками, расчёской в кармане и красивым именем Марк, не заслужил того, чтобы я позорно сбежала из универа через чёрный ход.

— Привет! — спустилась я по парадной лестнице.

— Привет! — обрадовался Марк. Протянул розу: — Это тебе.

Я вежливо понюхала нежные лепестки, поблагодарила.

И я понятия не имела, что именно сегодня за мной приедет не Антон, не Иван, а Сергей Анатольевич собственной персоной. И что Сергей Анатольевич собственной персоной появится в дверях ровно в тот момент, когда Марк поможет мне надеть шубку и взвалит на плечо мой баул с книгами.

Этот рыцарский жест, роза, счастливая и немного нервная улыбка Марка — что происходит можно было догадаться, ничего не спрашивая.

Моцарт ничего и не стал спрашивать.

Удар был коротким и точным.

Марк охнул и упал. Схватился за сломанный нос, из которого потекла кровь.

Какая-то девочка, что проходила мимо, вскрикнула и испуганно прижалась к колонне.

А Моцарт сломал розу, бросил её на Марка, рывком поднял мою сумку и кивнул мне на выход. Молча.

Не знаю, что меня больше взбесило: его короткая и немедленная расправа, сломанный цветок или этот хозяйский кивок. Но вместо того, чтобы безропотно последовать за ним, я кинулась к Марку.

— Ты там в своей тюрьме, совсем берега потерял, что ли? — зло глянув на Моцарта, я помогла Марку подняться.

— А ты? Ни о чём не забыла? — рявкнул Моцарт. — Мы вообще-то женаты.

Я подала Марку платок, чтобы вытер кровь. И посмотрела на Моцарта уничижающе.

Нет, я не буду выяснять с ним отношения здесь. Я вообще не буду выяснять с ним отношения. У нас их нет. Зато есть свидетельство о браке, где он женат не на мне. Но об этом я тоже не буду ему напоминать на людях.

— Я не знал, простите, — прогундосил Марк, сконфуженно кивнув Моцарту, и пошёл смотреть на своё лицо в зеркало.

— Ты и не должен был, — пошла я за ним. — Ты предложил — я согласилась. Ты вообще здесь ни при чём.

— Мне, наверное, надо к врачу?

Да, судя по тому как переносица съехала в сторону — надо.

— Я сейчас вызову такси. И отвезу тебя в травмпункт, — игнорируя Моцарта, как пустое место, я достала телефон.

— Женя, прекращай это, — предупреждающе покачал головой Сергей. — Если парню нужна помощь, пусть берёт мою машину, она у крыльца, водитель его отвезёт, — кивнул он водителю, что стоял позади него. — Но ты никуда с ним не поедешь. Ни с ним, ни с кем бы то ни было ещё.

— Да что ты! — гордо вскинула я подбородок.

— Ты хочешь со мной поспорить? — его ледяной взгляд не оставлял мне ни одного шанса, но он перевёл его на Марка. — Я не буду извиняться, если ты мужик, то знаешь почему. Но машина правда стоит на улице. И лучше тебе воспользоваться моим предложением: чем быстрее тебе вправят нос, тем лучше.

— Прости, я пойду, — подняв свой рюкзак, попятился от меня «сын маминой подруги».

Хлопнула дверь. На полу остались его расчёска и сломанная роза.

Я подняла и то и другое. Расчёску сунула в карман. Оторвала часть стебля, оставив себе бутон на короткой ножке. И, не глядя на Моцарта, вышла.

Он шёл рядом, закинув на плечо мою сумку. Но не так, как он ходил за мной в последние дни. Теперь это снова был тот самый Моцарт, каким он был, когда мы только познакомились. Не покладистый, уютный, домашний, готовый бежать куда угодно по кивку моей головы — Моцарт, сильный, опасный, жёсткий. Тот, кого боится весь город. Наделённый властью, влиянием, авторитетом и не терпящий никаких компромиссов.

— Куда вы собирались пойти? — спросил он, когда я повернула в другую сторону, а не к метро.

— Тебя не касается. В кино, — буркнула я, зная, что он всё равно не отстанет, пока не получит ответ.

— Пригласить тебя в кино?

— Оставь меня одну. Не хочу, чтобы ещё кто-нибудь пострадал, если нечаянно коснётся меня локтем в тесном зале.

— Со мной тебя никто не коснётся. И этот маменькин сынок совсем не нечаянно собирался с тобой прогуляться.

— Ты не имеешь права, — остановилась я.

Он тоже остановился. Твёрдо встретил мой возмущённый взгляд, устремлённый на него снизу-вверх.

— Имею. Потому что я мужчина. Я за тебя отвечаю. Всегда. И я не отдам тебя никому. Никому не позволю с тобой гулять, флиртовать, к тебе прикасаться. Тем более сейчас, когда ты ждёшь ребёнка. Нравится тебе это или нет, но это сильнее меня, это заложено во мне природой. Если не хочешь, чтобы ещё кто-то пострадал, не провоцируй меня.

— Ты же согласился, — имела я ввиду, что у нас свободные отношения, но он понял.

— Я и сейчас не отказываюсь. Секс, значит, секс. Но это секс со мной. И только со мной. Он либо есть, либо нет — это единственный твой выбор. То я, то кто-то другой, либо я, либо кто-то другой — такие варианты не рассматриваются.

— Тиран! — покачала я головой.

— И самодур, — согласился он.

Рядом остановилась машина. Мне не надо было даже спрашивать — я знала, что она за нами. Есть ли у Моцарта на этот случай тоже какой-то тайный сигнал, или он успел отдать распоряжение водителю, пока я возилась с Марком — мне было всё равно. Покорно опустив голову, я села в машину. Не потому, что смирилась. Мне и смиряться было не с чем. Я и не собиралась его ни с кем делить или на кого-то менять. Дурацкая была идея с этим свиданием. Глупо было думать, что Моцарт проглотит и покорно отпустит меня с другим мужиком. Как бы не казался Марк смешон, он тоже — самец, а свою территорию, свою стаю, свою самку они, как волки, защищают до последней капли крови. А если нет… Да кому нужен такой мужик!

— Больше не смей мне кивать, как своей наложнице, — повернулась я к нему, часть дороги просидев, уставившись в окно.

— Прости, — протянул он руку, ладонью вверх. — Я был вне себя от ярости.

— И никого больше не бей, — вложила я ледяные пальцы в его горячую ладонь.

— Этого, к сожалению, я тебе пообещать не могу, — улыбнулся он. — Но при тебе обещаю считать до пяти. Успеет сбежать — его счастье.

— До десяти.

— Знаешь, есть только два способа победить в споре с женщиной: заплакать первым или притвориться мёртвым. Хорошо, до десяти.

Я улыбнулась, глядя на его покорно упавшую на грудь голову.

— А куда мы едем? — обернулась. Город остался позади.

— Запру тебя в высокой башне. Посажу рядом на цепь дракона. И никому не позволю и близко к тебе подойти.

— Самодур! — покачала я головой, только сейчас обратив внимание, что он одет непривычно по-спортивному.

— И тиран, — согласился он. Но так ничего и не объяснил, пока мы не приехали к домикам, стоящим, как мне показалось, в глухом лесу.

Симпатичным домикам, сложенным из бруса и подсвеченных нарядными огнями.

— Это турбаза, — выбрасывал Моцарт из багажника сумки с вещами, пока я зябко топталась рядом и оглядывалась по сторонам. — Я снял её на два дня целиком. Мы будем здесь одни. Не считая обслуживающего персонала и ещё одного гостя. Но ему ты точно будешь рада.

— Перси?! — вскрикнула я.

И уже не слышала, что там Моцарт кричал мне вслед, кажется «ничего от тебя не скроешь». И я точно знала куда идти — этот радостный лай я бы не перепутала ни с чьим другим.

Если где-то действительно и выпадаешь из реальности, то именно в таких местах как это.

Вековые сосны. Гробовая тишина. Воздух, напоенный чистотой и светом.

Жаркие поленья, что трещат вечером в камине.

Маленькая купальня с горячей минеральной водой — турбаза была построена на горячих источниках. И называлась незамысловато «Горячий ключ».

Единственное, о чём я жалела — что было так мало снега. Ни санок, ни лыж.

Но зато прямо за домиками залили небольшой каток.

Под красивую музыку в свете мигающих нарядных огней можно было кататься хоть до утра.

Но мы не хотели до утра. Нам и кроме этого было чем заняться.

Например, учить латынь.

Я хотела слегка обидеться, что Сергей даже не спросил, как прошли мои контрольные в пятницу, на которые я пришла не выспавшаяся. И вообще не интересуется моей учёбой. Но, оказывается, он помнил, что в понедельник у меня ещё одна контрольная точка и взял с собой мои учебники и ноутбук.

— Бринн сказал, что предмет тем лучше усваивается, чем больше нравится преподаватель, — сидела я между ног Моцарта перед камином.

Он опирался спиной о кровать. Передо мной на звериной шкуре лежали книги.

— Мелецкая, теперь я ваш новый преподаватель, — услышала я за спиной.

Обернулась. И обомлела. Особенно когда он сдвинул на нос квадратные очки в строгой оправе и посмотрел на меня поверх них.

А-а-а-а! Очки!

— Так, к чёрту латынь, — потянула я наверх его футболку.

— Евгения, — строго покачал он головой, безупречно входя в роль. — Я знаю какое вы получите поощрение, но вы его получите, только когда я услышу, — он ткнул в учебник, — Исключения женского рода в четвёртом склонении. И…

— Ма̀нус, до̀мус, по̀трикус, трѝбус, Ѝдус, — скороговоркой прочитала я. Повернулась к нему. — Рука, дом, портик. Триба — это административный район в древнем Риме. Иды — название тринадцатого месяца.

— Куда? — спросил он, подглядывая одним глазом.

— Домум проперо, — отчеканила я. — Я спешу домой. Всегда без предлогов.

— Откуда?

— Унде? — перевела я. — Домо венио. Я прихожу из дому. И доми манет. Он ждёт дома. На вопрос «Где?»

— Не вижу причин…

— Заткнись! — схватив его за бритую голову, впилась я в губы, чувствуя вместо одной целых две твёрдых вещи: ту, что упиралась в меня между ног и ту, что теперь давила на переносицу.

Нам пришлось выставить Перси, который в ответ на мой плотоядный рык поднял голову со шкуры и испуганно прижал уши. Но оно стоило того.

Честное слово, я разом влюбилась в латынь. Ни один язык не звучит так красиво, когда любимый мужчина под тобой, содрогаясь в сладострастных судорогах, шепчет: Invictus maneo.  Остаюсь непобеждённым.

— Ты выучил специально для меня? — тяжело дыша, я сняла с него запотевшие очки. Вытерла стёкла и вернула на место.

— Я полон талантов, — Сергей подвинул очки пальцем подальше к переносице. — Нон дукор, дуко?

— Я не ведомый, ведущий. Это официальный девиз бразильского города Сан-Паулу.

— Карпе диэм крас?

 — Лови момент. Живи настоящим.

— И вот это, моё любимое, — прищурил он один глаз. —   Aут виам инвениам аут факиам. Или найди дорогу…

— Или проложи её сам! — выкрикнула я. И застонала. Да что ж ты делаешь-то? — потёрлась я об него. И легла на грудь, крепко обнимая ногами. — Я уже говорила, что люблю тебя?

— Никогда, — уверенно прозвучал его ответ.

— И не скажу, — проложила дорожку поцелуев по шее к уху. Вцепилась зубами в мочку. Потрепала.

— А-а! — выгнулся он, постанывая совсем не от боли.

— Я тебя не люблю. Я очень-очень тебя люблю. — И тут же добавила: — Мой мускулистый горячий преподаватель латинского языка.

— Ложись-ка на живот, студентка Мелецкая, — мягко, но требовательно уложил он меня на кровать. — И раздвинь ножки. Будешь получать зачёт.

Эти волшебные полтора дня.

Самые волшебные, какие только случались в моей жизни.

Самые лучшие.

Как лесной воздух свежестью — напоённые любовью и нежностью.

Как горячая вода минералами — наполненные жгучей страстью.

Как бескрайнее небо синевой — окрашенные безбрежным счастьем принадлежать друг другу.

Близость тел. Родство душ. Радость тонуть друг в друге.

Я подумала, что надо было пережить то, что мы пережили, чтобы так остро почувствовать то, что мы приобрели.

И пусть пока Перси поехал домой без нас, и мы снова расставались на пороге квартиры — всё изменилось.

Я излечилась, отпустила, перешагнула.

Я узнала столько вещей, которыми природа наградила только мужчин.

Например, у них феноменальная скорость реакции. Что бы и когда я в него ни кидала, если Сергей не поддавался, он всегда или уворачивался, или ловил.

Мужчины почти неуязвимы перед болью. Они легче справляются с ранами и переломами и могут справиться с любой болью, но им нужна сильная мотивация: выстоять, победить, выжить. По крайней мере именно так он говорил, рассказывая о своих шрамах, что, когда их получил, почти ничего не чувствовал.

Но перед некоторыми пыткам он был бессилен.

Зря он учил меня делать минет.

— Забудь кто ты, что ты. Стыд, неловкость, скромность, страх — всё забудь. Сейчас ты рождена для того, чтобы сосать член, — поучал он, ещё не зная, что ему грозит. — Только для этого. Сейчас есть только ты и он.

И я старалась.

— Так, опусти руку, — смотрел он на меня, стоящую на коленях, сверху. — Не надо тянуть его вниз. Видишь, как он стоит сам. Вот это положение и сохраняй. Если тянуть вниз — в разы теряется чувствительность. А значит и удовольствие. А мы всё это делаем разве не для него?

И я внимала.

Но снова он меня остановил.

— А сейчас главный секрет. Глубокий минет, конечно, хорошо. Но хорошо для порнофильмов. Самое чувствительное место члена — уздечка. Без рук, без заглатывания, просто лаская уздечку, можно добиться куда большего эффекта, потому что она как клитор.

Зря он это сказал. Я была хорошей ученицей.

Точку невозврата, когда уже неважно, что я буду делать дальше — он кончит всё равно, мы прошли через пару минут.

И вот когда, упав спиной на диван, он пребывал в нирване, я узнала, что не так уж он и неуязвим. Например, он расстроился, что мне пришлось оставить свою фамилию.

— Да, я понимаю, что так было надо. И я сам настоял, что ты не должна менять ни паспорт, ни фамилию. Меня посадили, все документы были выписаны на Евгению Мелецкую, — он тяжело вздохнул. — Но я бы хотел, чтобы ты была…

— Моцарт? — засмеялась я.

— Ну да, ты Моцарт, я Моцарт и к чёрту это всё, — прижал он меня к себе.

Не скрою, удивил.

Но и я не осталась в долгу — тоже его удивила.

— Не закрывай глаза, — прошептала я, когда он вдавил меня в кровать сверху.

— Я никогда не закрываю, — посмотрел он на меня с любопытством. — Но, скажи, где этому научилась ты?

Я, конечно, не призналась.

Это было неважно. Важно было то, что он меня всё же покорил.

Влюбил. Увлёк. Зачаровал.

Заново. Снова. Опять.

Хоть мне и не хотелось так быстро сдаваться.

— Увидимся завтра? — вставила я ключ в дверь.

— Если у меня будет время, — он демонстративно посмотрел на часы и ведь даже, сволочь, не улыбнулся. — Я позвоню, — открыл свою дверь.

— Может, я буду на связи, — пожала я плечами, вошла в свою квартиру и замерла.

Он не закрыл дверь? Я не услышала хлопок.

Сделала шаг назад… и попалась.

Оказалась в его объятиях.

— До завтра? — заглянул он в глаза, оставив на моих губах пронзительно нежный поцелуй.

— Да, — кивнула я и… не закрыла на ночь балконную дверь.

И пусть он не пришёл, сбежать от него в отместку, как я надеялась на следующий день, после второй пары, у меня не поучилось.

Увидев, что никого нет в вестибюле, я выскочила из здания университета на улицу.

И увидела Моцарта, стоящего у машины.

— Обожаю твою спонтанность, — улыбнулся он, когда я запрыгнула на него с разбега и повисла на шее. — Как латынь?

— Сдала. На пять.

— Я в тебе никогда не сомневался, — потёрся он своим холодный носом о мой.

— А ты разве не должен быть на заседании?

— Должен. Но девушка, что оставила для меня открытой балконную дверь, заслуживает того, чтобы её… сводили в кино.

Вообще-то я собиралась позвонить Кирке. Но какая Кирка! Какие чёртовы тайны прошлого! Как же хотелось жить здесь и сейчас! Как хотелось просто наслаждаться тем, что у нас есть и ни о чём больше не думать!

У меня получилось не думать ровно до конца сеанса.

— Неплохой боевичок, забористый, — оценил фильм Моцарт, возвращая на место стереоочки, и посмотрел на часы. — Но тебя уже минут пятнадцать ждёт в офисе господин Шахманов.

— Вот ты сволочь! — возмутилась я, ткнув его кулачком в бок. — А раньше нельзя было сказать?

— Зачем? — улыбнулся он. — Чтобы ты нервничала? А сейчас у тебя такой правильный настрой.