Глава 42. Евгения

— Но я же не знаю, что ему говорить. Не знаю, как себя вести. Не знаю…

— Всё ты знаешь, душа моя, — улыбнулся Моцарт, когда я невольно расправила плечи, и открыл дверь в зал заседаний.

Нет, Шахманов не подпрыгнул мне навстречу.

Развалившись в кресле как наглый упитанный кот, он лениво снял свои дорогущие очки с пантерами на заушниках, дыхнул в них, потёр вынутой из кармана тряпочкой. Вернул очки на нос, тряпочку в карман и лениво встал, ровно в тот момент, как я пересекла огромный зал.

— Евгения Игоревна, — произнёс он так, словно подобострастно согнулся. На самом деле лишь слегка склонил голову.

— Модест Спартакович, — учтиво кивнула я и жестом пригласила его пересесть ближе к моему креслу во главе стола. На что он вальяжно парировал:

— Да мне и здесь неплохо. Не думаю, что наша беседа будет долгой, даже несмотря на присутствие здесь Сергея Анатольевича, — выглянул он из-за меня, чтобы посмотреть на Моцарта.

— О, не извольте беспокоиться, — даже не повернулся к нему Моцарт. Он провёл пальцем по стыку окна и теперь рассматривал на наличие пыли с таким видоом, словно нет для него сейчас ничего интереснее грязного пальца. — Я здесь чисто номинально.

— Даже так? — усмехнулся Шахманов.

Невысокий, рыхлый, стоя он был похож на упитанного кота даже больше, чем сидя. Странно, что раньше я этого не замечала, а теперь меня так и подмывало сказать: «Брысь!» и отправить его за дверь пинком. Хотя справедливости ради любой блохастый бездомный кот был лучше этого лоснящегося самодовольством прохиндея.

— Тогда, думаю, мы закончим ещё быстрее, — смерил он меня полным напускного сочувствия взглядом.

— Да, ровно настолько, насколько быстро вы покинете зал, потому что мой ответ на ваше предложение: «Нет». Он окончательный и обсуждению не подлежит, — ответила я.

Развернулась и пошла к столу.

Моцарт отодвинул мне своё кресло.

Я благодарно кивнула. Села и закинула ногу на ногу.

— А кто вам сказал, что я что-то предлагаю, — ничего не осталось Шахманову, как последовать за мной. — У вас просто нет выбора. Гостиницу или разберут по кирпичику до основания, или прикроют навсегда. И она останется молчаливым памятником упрямства и глупости некой юной особы, которая по прихоти её недальновидного… я бы сказал ёбаря, но мы же культурные люди, поэтому скажу любовника, ведь, насколько я знаю, господин Емельнов женат вовсе не на вас?

— Я бы сказала, что вы плохо осведомлены, грубы и дурно воспитаны, — скривилась я. — Но не буду, ведь это очевидно. Как и то, что гостиницу не только не снесут, а ещё и откроют, думаю, — я оглянулась на Моцарта, — к концу месяца?

— Думаю, уже на следующей неделе, — кивнул он.

Это была чистая импровизация. Но Моцарт подыгрывал профессионально.

Шахманов заржал, демонстрируя нелепо белые, все до единого вставные зубы.

— Очень смешно, — достал он всё туже тряпочку и картинно промокнул глаза. — Я даже прослезился. Какой спектакль! — он убрал тряпочку в карман и упёрся двумя руками в стол передо мной. — Деточка, или ты отдашь мне эту сраную гостиницу или весь мир увидит, как тебя прямо в свадебном платье ебёт твой любимый дядюшка, а ты корчишься под ним, сладострастно стонешь и так делано упрашиваешь: «Не надо, дядя Ильдар!», что я сам разочек-другой вздрочнул на это видео, какая ты горячая штучка.

В зале, где кроме Шахманова и наших людей было полно народу: видимо, его юристы с уже подготовленными документами и прочая свита, воцарилась мёртвая тишина.

Я затылком чувствовала, как напрягся Моцарт, боковым зрением видела, как стиснул зубы и на его лице заиграли желваки, но повернуться к нему не могла.

«Руслан же сказал, что уничтожит эту запись, — пульсировало в висках. — Неужели Лёвин успел переслать её или сохранить? Как, чёрт побери, она попала к Шахманову?!»

В горле резко пересохло. Но все ждали моего ответа.

— О, ну если даже вам понравилось, — встала я и тоже опёрлась руками о стол. — Представляю, какой я произведу фурор в сети. Сколько других таких же старых и непривлекательных дядек, которым никто не даёт даже за деньги, да у которых и стоит-то, наверное, только на кулачок, будет толкаться в очереди в мой ресторан, чтобы увидеть его хозяйку воочию. Я искренне скажу вам спасибо за такую шикарную рекламу.

Громкий смех Моцарта оказался куда заразнее натужного смеха Шахманова. Вслед за ним засмеялись все, даже те, кто приехал с Модестом мать его Спартаковичем.

— Пять баллов, душа моя, — сказал Сергей.

— Будете ли вы так же довольны, Сергей Анатольевич, когда видео станет вирусным и то, как ваша бывшая невеста ебётся с другим, увидят все?

— Я буду ей гордиться. Даже больше, чем горжусь сейчас, — всё так же весело улыбнулся Моцарт. — Если у вас так разгулялась фантазия, Модест Спартакович, что вы не заметили, как дядюшка Ильдар не смог даже расстегнуть ширинку, получил от моей невесты штырём в ногу и взвыл как недорезанный боров, ничего не сумев сделать, то вряд ли остальные зрители будут настолько близоруки. Так что да, я буду очень доволен. Она герой. И умеет сражаться, как никто.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Архисмешно, — скривился Шахманов.

— Архисмешны ваши аргументы, — парировала я. — Это всё? Вот эта жалкая запись — всё, чем вы хотели меня убедить? Всё, что у вас есть мне сказать? — усмехнулась я. — А не хотите поведать собравшимся, как вы пытались купить моего отца? Как подбивали совершить должностное преступление мою маму? Как хотели вместе с дядей Ильдаром подсунуть ей фальшивого Караваджо, из-за которого моих родителей должны были посадить в тюрьму? Нет?

— Всё это надо ещё доказать! — взвизгнул он.

— Но всё это правда, — не сводила я с него обвиняющего взгляда. — Подкуп, ложь, воровство, запугивание, шантаж — так вы ведёте дела, да? Таким образом зарабатываете свои деньги?

— Деньги не пахнут, — хмыкнул Шахманов.

Меня легонько толкнули: на столе стояла дымящаяся чашка свежего кофе.

И я точно знала какая сволочь подставила мне её под руку, но Моцарт опять как ни в чём не бывало вытирал пыль с окна.

Я покачала головой.

— Мы говорим не о деньгах, — подняла чашку. — Мы говорим о жизни и свободе моих родителей. Или вы и сейчас, глядя мне в глаза, скажете, что этого не было? Не из-за этих ли чёртовых картин, что вы хотели руками моей мамы украсть из музея, но у вас ничего не вышло, мы сейчас здесь стоим? В этой закрытой гостинице, которую вы решили отжать в оплату за то, что вам не удалось получить ни Мане, ни Вермеера, — намеренно ошиблась я.

— Ван Эйка, — поправил этот знаток искусства и скривился. — Уж ты бы могла и отличить Ван Эйка от Вермеера, дочь искусствоведа. Но, вижу, ты столь же глупа, как и мать, которой не хватило ума понять: нужно делать, что говорят, а не артачиться. Хоть ты и куда упрямее отца, что получил от меня такое привлекательное предложение, но так и не сумел уговорить жену.

Кружка дрогнула у меня в руке. Но вместо того, чтобы плеснуть ему в рожу, я сделала глоток. Впрочем, Шахманов, и не испугался. Задетый за живое, он резко вспомнил как жестоко просчитался, сколько денег потерял. Этот жадный похотливый и мерзкий человечишка вдруг выгнул грудь колесом.

— Ты всё равно не получишь эту гостиницу, подстилка Моцарта. Я сделаю всё, что ни один суд не признает её пригодной для работы. Я куплю всех, кого смогу. А кого не смогу купить — запугаю. Ты не представляешь себе мои возможности и мои связи. Твоему Моцарту и не снилось каким влиянием я обладаю.

Одинокие хлопки раздались в зале позади него.

— Браво, Модест Спартакович! — в гробовой тишине прозвучал голос прокурора. — Но думаю, мы уже услышали достаточно. И угроз, и признаний. Думаю, сокамерники оценят и ваш актёрский талант, и вашу находчивость, и возможно, даже вашу широкую задницу. Это же вы науськали Сагитова изнасиловать девчонку? — выразительно покрутила Ирина Борисовна Артюхова в руках флеш-карту, словно намекая, что всё это у неё вот здесь, записано, запротоколировано, учтено.

— Это всё он! Сагитов сам! Клянусь богом! — переобулся Шахманов на ходу, увидев позади прокурора людей с автоматами. И человека в форме прокуратуры, только с меньшим количеством звёздочек на погонах, чем у прокурора, что протягивал ему протокол.

— Зачитайте, — кивнула она.

Монотонный голосом тот назвал статьи, по которым обвиняется подозреваемый, и протянул Шахманову ручку.

— Я не буду ничего подписывать, — попятился тот.

 — Значит, получите государственного адвоката, — равнодушно пожала плечами прокурор и устало вздохнула. — А вас мы задержим как оказавшего сопротивление сотруднику при исполнении, — кивнула она крупному парню в форме, стоящему ближе всех к ней. — И свидетелей у нас хватает.

— Не надо! — испуганно взвизгнул Шахманов.

Трясущимися руками подписал бумагу. Звякнули наручники.

— Подождите! — крикнула я, пока на него ещё не надели железные браслеты.

Уверенно подошла.

— Это тебе за маму, гад! — и выплеснула ему в рожу кофе.

Он не успел закрыться, наверное, не ожидая от меня такого жеста. Или точно был не мужик, мужик бы успел, ведь Шаманова никто не держал. С очков, по обвисшим щекам на рубашку потекла коричневая жидкость.

— Всё? — усмехнулась Ирина Борисовна, словно приглашая всех желающих поглумиться.

— Нет, — прозвучал голос Моцарта.

Он остановился прямо перед Шахмановым.

Но то, что делал, молча на него глядя, понимала только я.

«… четыре, пять, шесть, — считала я, как он сгибал, а потом разгибал пальцы, — семь, восемь, девять, десять».

А потом ударил.

— Это за подстилку, — потряс он ушибленной рукой и отошёл, подмигнув мне.

— Всё, господа, расходимся, представление окончено, — взмахнула руками прокурор, когда на Шахманове застегнули наручники и увели.

Она повернулась к Моцарту, когда зал опустел.

— Как же мне надоело спасать твою задницу, Емельянов. Но я знаю, чем прославлюсь. Не громким делом о твоей поимке. Пожалуй, я напишу о тебе книгу, сукин ты сын, Моцарт. И скажу этому миру всё, что о тебе думаю.

Она покачала головой, развернулась на каблуках и пошла.

— Ирина Борисовна! — крикнула я.

Догнала её у двери. И порывисто обняла.

— Спасибо! За всё!

Она прижала меня к себе и поцеловала в лоб.

— Береги его.

— Обязательно, — кивнула я.

Прокурор ушла, гордо подняв голову.

Я проводила её глазами, развернулась…

В зале, где остались только свои, неожиданно раздались аплодисменты.

И громче всех хлопал Моцарт.

Я подошла и смущённо ткнулась в его грудь.

— Ты мог бы предупредить, что у тебя всё схвачено.

— И лишить себя такого удовольствия: видеть тебя «в деле», — поднял он моё лицо за подбородок. — Ни за что, — покачал головой. — Моя жена, господа! — развёл он руки в стороны.

— Леди Моцарт, — кланялись и кивали мне его парни, уходя.

Я кивала в ответ, поднимая на прощание руку.

— Ты отвоевала свой «MOZART», — улыбнулся Сергей, когда мы остались одни.

— Это ты его отвоевал, давай будем честны, — обхватила я его за талию и прижалась.

— Давай. Мы сделали это вместе. Я бы всё равно никому ни за что его не доверил, кроме тебя.

— Спасибо за кофе, — улыбнулась я. — Но я тебе не жена.

— Поспорим? — резко подняв, усадил он меня на стол.

Но пока расстёгивал ремень, я спрыгнула и побежала к двери.

— Кто второй, тот проспорил! — крикнула я на ходу. Выскочила в коридор, развернулась. — Скорость девушки с задранной юбкой всегда выше скорости мужчины со спущенными брюками, как бы сильны, быстры и ловки вы ни были от природы.

И засмеялась, глядя, как он развёл руками, так и стоя посреди зала с упавшими к ногам штанами.