Глава 43. Моцарт

Этот дурацкий сон не хотел отпускать.

Третий грёбаный день я просыпался в поту и ужасе.

Третий день засыпал, и он снился мне снова и снова.

Я открыл глаза. За окном светало. Но я добрых пять минут не мог прийти в себя.

В этом сраном сне я видел всё, что сказал ёбаный мудак Шахманов, словно наяву. Как мою девочку, уложив на кухонный стол, насиловал Сагитов. Как поначалу она сопротивлялась, но, засунув в неё свой чёртов член, он толкал его всё быстрее, сильнее, глубже. И вот она стала ему подмахивать, потом с вожделением застонала, и, наконец захрипела, корчась в спазмах оргазма, а он кончил. Кончил прямо в неё.

Я видел Женьку, потом Катю. Картинка словно покрывалась рябью помех и вот уже Катя извивается на столе под Давыдом. И снова Женька, но теперь с Давыдом.

Меня измотали до крайности эти чёртовы видения, которые не хотел заканчиваться и не отпускали.

Я встал. Похлопал по карманам, висящую на стуле одежду. Нашёл, что искал в ящике стола: пачку сигарет и зажигалку. Накинул халат, прямо босиком вышел на балкон. И жадно закурил, открыв крайнюю к стене створку окна.

 Однажды я видел, как Давыд насиловал девочку лет шестнадцати. Она плакала и умоляла её отпустить. Пыталась отбиваться, пока он срывал с неё одежду. Но куда хрупкой девочке справиться со здоровым мужиком. Она вскрикнула и завыла от боли. А он всё шептал ей: «Тихо, тихо, милая» и насаживал её на свою елду, ничуть не заботясь о том, что она чувствует. Насаживал всё сильнее, всё активнее, зажимая рот и заглушая всхлипы и крики. Довольно кряхтел, сука, и постанывал, входя в раж.

Вокруг с невозмутимыми лицами стояли его отморозки. И я тоже стоял — уж не помню за каким хреном послал меня к нему Лука. И случайно ли его головорезы впустили меня в такой момент. Одно я знал точно: что нет никакой возможности помочь девчонке, кем бы она ни была и как бы у него ни оказалась.

Но самым ужасным было не собственное бессилие. Самое ужасное, что я возбудился. И это было так стыдно и унизительно, особенно когда Давыд вышел, сделав своё грязное дело и, застёгивая на ходу ширинку, схватил рукой мой возбуждённый член через штаны и заржал.

Нет ничего хуже, когда умом понимаешь насколько мерзко, отвратительно и богопротивно то, что происходит. Но вопли девушки и звуки совокупления вдруг будят животные инстинкты и те оказываются сильнее. В тот момент я, наверное, понимал солдат, что насилуют баб в захваченном селенье. В отрешении, азарте победы, опьянении завоевателя ебут как кобели сучек под одобрительные выкрики других вояк, ждущих своей очереди, ничуть не смущаясь и желая только одного: получить свою награду и удовлетворить похоть. Первобытные примитивные инстинкты, хотим мы этого или нет, в такие моменты увы вырываются из-под контроля.

В тот день я поклялся себе, что со мной такого никогда не произойдёт.

И не только это.

В тот день, наверное, я и возненавидел Давыда, особенно когда он предложил мне пойти туда, к ней в комнату после него. А когда я отказался, отправил своих отморозков.

Тот день и решил нашу судьбу: на этой земле останусь или я, или он.

И он тоже это знал.

Я глубоко затянулся и медленно выдохнул дым, отчётливо понимая почему я видел этот сон-явь и почему в нем всё так путалось.

Давыд насиловал Катю, возможно, не один раз, пока меня месяц не было. Я приехал, она сказала, что беременна.

Месяц с лишним я отсидел в тюрьме. И когда я вернулся, Женька тоже сказала, что ждёт ребёнка.

Нет, я не сомневался в Женьке. Я бы не сомневался, даже не сними ёбаный Лёвин ёбаное видео, что доставило мне столько боли. Видео, что должны были уничтожить, но не сделали этого, потому что Руслан видел, что была «отправка». Что оно улетело в «облако», и оттуда Лёвин его скачал. Слава яйцам, мне его всё же показали, и я не выглядел полным идиотом, которого ударили под дых. Хотя и не ожидал, что с ним придёт именно Шахманов.

Дело в другом. Дело в том, что я не мог себе простить, что ни одну из них не защитил. Что всё это с ними произошло из-за меня. Что моя грёбаная жизнь приносит страдания моим близким, самым дорогим, самым любимым. Моя грёбаная беспокойная жизнь.

Нет, постоянно я не занимался сраным самокопанием. Не ковырял себе чайной ложечкой мозги. Дерьмо случается. Невозможно контролировать всё. Но бывали дни, как этот, когда я спускался в свой личный ад. И стоял на коленях на битом стекле на этом пепелище. Стоял, чтобы не забыть.

Катя умерла из-за меня.

И я уже ничего не могу с этим сделать. Эта боль останется со мной навсегда.

Боль, от которой я не смогу отмахнуться и забыть…

Но кое-что я всё же мог.

День выдался пасмурный.

С хмурого неба срывался снег, когда я припарковал машину у знакомого дома.

Женька после учёбы собиралась поехать к Сашке. Её забирал Иван. Я на их сестринских посиделках точно был бы лишний. И я взял машину и поехал туда, куда должен был съездить, как ни пытался делать вид, что мне всё равно.

Меня встретил знакомый лохматый пёс.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Сергей? — широко открыла калитку Оксана, жена Давыда, мама Ивана и Дианы, а если быть совсем точным, то только Ивана.

Она пригласила меня в кухню, где готовила обед.

И я был рад, что мы можем поговорить наедине.

— Зная всё то, что знаю о Давыде я, мне трудно понять, как ты вышла за него замуж.

Милая улыбчивая женщина, с восхитительно мягкой улыбкой, развела руками, испачканными свёклой:

— Любила.

Высокая, худенькая, с короткой стрижкой, она до сих пор выглядела как девчонка, хотя была старше меня лет на десять с лишним. Тёмные волосы без грамма седины, яркие синие глаза, тонкие запястья. В Иване от матери было куда больше, чем от отца, на его счастье. Впрочем, как и в Диане.

 — Ты знаешь, он ведь был неплохим отцом, — застучала она ножом по доске. — Да и мужем неплохим. Заботливым. По-своему ласковым. Всю ту грязь, в которой он варился в своей банде, он умудрялся оставлять за порогом. И в наш дом никогда не приносил, — сунула она в рот кусочек свёклы и удовлетворённо кивнула: сладкая. — Нет, он не был добрым. Не был сдержанным. И с Ванькой порой обходился очень жёстко, — сбросила она нарезанные овощи на сковороду. Зашипело масло на сковороде. Зашипела вода в кране, смывая с рук и доски бордовый сок. — Злость, жестокость и ярость, что он в себе носил, конечно, нет-нет да выплёскивалась наружу. Но на меня Давыдов руку никогда не поднимал. И я благодарна ему за то, что хоть за это ребёнок не переживал. Ваньку он многому научил, никогда от него не отмахивался, но иногда, конечно, бил. Не смертным боем, заслуженно, как он считал, но порой перепоясывал ремнём. А тот рос незлобивым, терпеливым, молчаливым. Всегда только боялся, что достанется мне, если я кинусь его защищать. Поэтому просил: «Мама, не надо. Мне совсем даже не больно».

В её глазах заблестели слёзы. Она перевела дух. Вытащила мусорное ведро, сбросила туда очистки.

— Мне жаль, — тяжело выдохнул я после затянувшейся паузы.

— Не надо, — покачала она головой, хлопнув дверцей шкафа. И безошибочно поняла о чём я. — Ты здесь ни при чём, Сергей. Я всегда знала: то, чем занимался Давыдов, этим и закончится. Конечно, первое время была в ужасе как я справлюсь одна с двумя детьми. Без работы. С новорождённой крохой на руках. Но потом какие-то люди привезли денег. Много денег. А спустя пару лет, когда встретила своего нынешнего мужа, я поняла, что куда больше приобрела, чем потеряла со смертью Давыдова.

— Он сказал, что девочка моя дочь?

— Сказал, — она усмехнулась. Стоя у плиты, она снимала ложкой пенку, бросая её на крышку кастрюли. — Но я сразу почувствовала неладное. Жену трудно обмануть. А он всегда так хотел девочку. И то, как он всматривался в её личико, словно искал свои черты. Как баюкал, словно родную дочь. Не оставило во мне сомнений. Я знала, что она его. Я так и сказала Диане, когда она подросла. Хотя где-то в душе всё же надеялась, что это не так. Надеялась не за себя, за неё. Думала, родной отец ей бы не помешал.

В этом сомневался я, глядя на Оксану. Эта сильная и мудрая женщина дала девочке куда больше.

Она суетилась с готовкой. Привычно споласкивала посуду, нарезала овощи, что-то доставала, убирала, складывала. Завораживающий танец выверенных годами движений, магический ритуал, ставший для исполнителя обыденностью, вдруг отбросил меня далеко назад во времени. Я так от этого отвык. От простых кухонных хлопот. От стука ножа. Запахов готовящейся еды. Нечаянно перепавшей мне, совсем как в детстве, капустной кочерыжки. И только сильнее уверился в том, что именно такой жизни я и хочу. Для своей семьи. Для своих детей. Чтобы они росли и не боялись ни папиных друзей, ни папиных врагов.

— Я жалею только об одном, — вдруг сказала Оксана. — Что она не моя.

— Она — твоя. И только твоя, — кивнул я и сочно захрустел кочерыжкой.

 И поймал себя на мысли, что не жалею. Не жалею, что убил Давыда. Не жалею, что Диана не моя дочь. Что она выросла в этой дружной любящей и очень доброй семье. Что у неё есть мать и отец, пусть не родные, но настоящие. И есть старший брат.

Я не смог бы дать ей столько.

Диана вернулась со школы, когда на плите уже стоял готовый борщ. В духовке томился пирог. А старый лохматый пёс мирно посапывал у моих ног.

Я отпросил её у матери прогуляться после обеда. И она нас отпустила.

Предложил выбрать, куда пойдём, и удивился, когда Диана выбрала музей.

Не совсем музей, экспозицию «Природа», приуроченную к международному форуму и дням Арктики и Антарктики в столице. Но она выбрала, и мы пошли.

Вслушиваясь в монотонный голос аудиогида, я боялся Диану о чём-то и спрашивать, с таким интересом она рассматривала пушистых забальзамированных пингвинят, лисицу с облезлой мордой, навеки застывшую с каким-то дохлым зверьком в зубах, и долго сидела на корточках перед гнездом гагары.

Мне к стыду своему эта «северная птица» навеяла воспоминания только о неприличной частушке, где она мороза не боится и может на лету почесать свою… дальше для меня было «запикано» цензурой в присутствии ребёнка. Для меня Ди всё же была ребёнком, хоть угловатости в ней и поубавилось с нашей последней встречи, а Катины черты: приземистая фигурка, блеск шоколадных глаз, улыбка — бросались в глаза только острее.

С «пи-пи-пи» начинался следующий куплет… пи-ратики-пиратики…

Вот про этих «пиратиков, морских акробатиков» я и мурлыкал себе под нос, вспоминая недобрым словом Патефона (надеюсь ему так икается, где бы он сейчас ни был), который и научил меня дурацким песенкам, и рассматривал меню кафе, куда мы заехали с Дианой после неожиданно долгой прогулки.

— А в музее космонавтики есть чучела Белки и Стрелки, — неожиданно заявила она. — Но мой любимый, сука, Дарвиновский. Блядь, нет, я не испытываю болезненной тяги к мёртвым животным, — натянуто улыбнулась она, словно прочитала в моих глазах осуждение, а не вопрос. — Просто хочу стать таксидермистом и похуй.

— Серьёзно? — даже не нашёлся я, что сказать. Видимо, в обратную сторону это не работало: дети не смущаются теперь материться при взрослых.

— На самом деле нет, — засмеялась она, в этот раз почти искренне. — Но это всегда производит такой пиздатый эффект. Просто у нас нет ни одного учебного заведения, где учат такой профессии. Поэтому ёбаная таксидермия — у меня в планах, после института.

Я честно похлопал глазами — даже я столько не матерился ни к месту, — и не спросил на кого она собирается учиться. Но Диана, похоже, и не ждала вопросов, как-то незаметно перехватив инициативу в разговоре.

— А знаешь, из какого животного нельзя сделать чучело?

— Э-э-э, — я отложил меню. Что-то мне и есть-то перехотелось. И жуткий нафталиновый запах, что, кажется до сих пор стоял в горле с выставки, словно стал ярче. — Понятия не имею.

— Подсказка: из того, у кого, блядь, нет перьев, шерсти или чешуи.

Я представил лысую птицу, бритого зайца и облезшую дохлую рыбу — это всё, на что у меня хватило воображения.

— Кальмар! — засмеялась Диана. — Ещё улитка!

— Семён Семёныч! — выразительно хлопнул я себя по лбу.

Выложил на стол телефон. Я ждал звонка. И в это кафе мы приехали не просто так.

— Я похожа на неё, да? — хмыкнула Диана, когда, ожидая сделанный заказ, я задумался и принялся разглядывать девочку внимательнее, чем того требовали приличия.

— На Катю? — спохватился я, что так глазеть не стоит, когда она выразительно поправила вырез на груди. — Немного.

— Какой она была? — подпёрла рукой щёку. И я невольно сглотнул. Этот жест был такой Катин, что у меня поплыло перед глазами.

— Доброй. Ласковой. Мягкой, — я пожал плечами. — Робкой. Скромной, — сделал я упор на последнее слово, разумно решив, что девушке скромность никогда не помешает, да, собственно, не сильно и приврал.

— Ясно. Слабой, — поджала губы Диана.

— Нет, гири тягать это точно не про неё, — улыбнулся я. Конечно, я понимал о какой слабости речь, но Катя не заслужила такого отношения родной дочери. И я взялся за неблагодарное занятие её переубедить. — У неё была одна поразительная черта, которую я за всю свою жизнь больше никогда ни у кого не встречал. Она не могла убить даже комара, севшего на руку. Она его прогоняла. Липкие ловушки для мух и крысиный яд считала позором человечества. Ей больно было смотреть на пойманную рыбу, на сломанную ветку. Она открывала окно, чтобы выпустить залетевшую осу. А в ванной у нас стояла специальная банка. Для пауков. Она их ловила в банку и выпускала на улицу. Она ценила и берегла жизнь, как никто. И чьей бы ты ни была, что бы ни случилось с Катей, тебя она любила и берегла больше всех. И сберегла. Ведь ты выжила.

Не знаю, удалось ли мне достучаться до этой девочки.

Возможно, вопросы её стали не столь вызывающими, потому что она видела, что мне её резкость и дерзость не нравятся. Но как бы то ни было, мы просидели почти до темноты.

Она спрашивала. Я отвечал.

Я спрашивал. Она отвечала.

Мы смеялись. Или грустили.

Но одно я понимал точно — мы были совсем чужими.

— Знаешь, я, наверное, сейчас грубость скажу. Но я рада, что ты не мой отец, — вдруг пожала она плечами, когда уже и мороженое, что мы заказали после десерта, было съедено. — Блядь, нет, ты классный, базара ноль. Крутой. Сильный. Интересный. Но я бы понятия не имела как себя с тобой вести, если бы ты был мне отцом.

— А как ты ведёшь себя сейчас?

— Как с парнем, — пожала она плечами.

— Да? — Меня, конечно, трудно смутить, но я испытал лёгкую неловкость. Я-то старался вести себя с ней как с ребёнком. Даже не осознавая, что они с Женькой почти ровесницы, такая между ними была ощутимая разница. И пока я просто видел в ней Катины черты, она, выходит, со мной между делом заигрывала? — Тогда я тоже рад, что ты не моя дочь, — усмехнулся я.

— Да? — оживилась она и заинтересованно облизала губы. — Почему?

— Будь я твоим отцом, уже бы всыпал тебе ремня.

— Это за что же? — хмыкнула она.

— Во-первых, за мат. Сомневаюсь, что такое количество бранных слов в речи могут кому-то понравиться. Во-вторых, вот за эту попытку держаться со мной на равных. Мы не равны, деточка. Я старше, умнее, сильнее, мужик и гожусь тебе в отцы. А в-третьих, вот за этот дешёвый флирт, — я наклонился к ней через столик, чтобы меня слышала только она. — Если ты хочешь, чтобы тебя выебли по кругу и выкинули в ближайшей подворотне, такое поведение с парнями в самый раз. Но ты переигрываешь, желая казаться круче, чем ты есть, — она хотела обиженно отпрянуть, но я ей не позволил, прижав пальцами волосы. — Естественность, скромность и вежливость никогда не устаревают. Это просто совет.

Я отпустил прижатые к столу волосы и откинулся к спинке стула.

Диана фыркнула.

— Кто бы говорил! Твоя жена старше меня всего на год. Но знаешь, чего бы я тебе ни за что не сказала, будь ты моим отцом?

— И чего же? — отпустил я замечание о Женькином возрасте, сверля Диану взглядом.

— Твоя жена трахается с Бринном, — словно выплюнула она мне в лицо.

Честное слово, мне даже захотелось утереться. Но вместо этого я усмехнулся: Бринн хоть и был слегка не в себе, но предупредил, что с Дианой у них вышло некрасиво (дело молодое, чего уж, я не ханжа, сам грешен), и что она может наговорить про него с Женькой лишнего (хотя мог бы и не предупреждать, я бы и так не поверил, но, всегда приятнее быть в курсе, чем соображать на ходу).

— Хм… Да-а? Ну, спасибо, что сказала.

Экран телефона на секунду зажегся, высветив сообщение, которого я ждал.

А потом в кафе вошёл тот, о ком мне написали.

— Смейся, смейся, — скривилась Диана. — Пока так же, как твоя Катя, она не скажет, что ждёт ребёнка, а потом выяснится, что он не твой.

Ты подумай, какая злая девочка, ужаснулся я. А ведь при первом знакомстве она мне понравилась. Но то ли Антон и правда разбил ей сердце, раз как в сказке из доброй феи она стала злой ведьмой. То ли девчонка злится и обижается на меня, потому что не знает куда и как выплеснуть те чувства, что её сейчас переполняют, не самые лучшие, скажем прямо, чувства. Про Давыдовские гены я не стал даже и думать — область это тёмная и слабо изученная, влияют ли они на характер потомства, хотя и мелькнуло.

— Да я и не смеюсь. Просто прикидываю, что же мне теперь с этой информацией делать. Как думаешь, мне развестись и убить Антона? Или может убить их обоих? — добавил я задумчиво.

Она сначала злорадно рассмеялась, но по мере того, как менялось выражение моего лица, напряглась.

— Ты же шутишь, да?

— А ты?

— Я видела своими глазами, — вскинула она подбородок. И совершила фатальную ошибку, став настаивать на своей лжи.

 — Ну вот, видишь. Значит, выбора у меня нет. Такого Моцарт никому не прощает. Я убивал и за меньшее. Убью и брата, — стал я мрачнее тучи, внимательно следя, как тот, с кого я не спускал глаз, как ни в чём ни бывало занял место за барной стойкой и заказал пиво. — Это теперь дело чести.

— Подожди, — заёрзала на сиденье Диана. — Не надо никого убивать. Я... Мне… может, показалось.

— Как может показаться совокупляются люди или нет?

— Нет, этого я не видела, — теперь она не только ёрзала, но и пугливо оглядывалась, проследив за моим взглядом. — Просто они... она сидела на подоконнике. Бринн стоял спиной. И Женя его обняла.

Мои брови взлетели вверх.

— И я сказала: «Простите, не знала, что вы…» А Бринн развернулся и так зло рявкнул: «Что мы что?» Может, она просто… ну, его утешала.

— Да? — я улыбнулся самой наипаскуднейшей из своих улыбок. — И ты, деточка, значит, решила, что я это проглочу? То ты своими глазами видела, что они трахаются. То он её даже не обнял, только она его. Ты за кого меня принимаешь?

— Да я просто пошутила, чувак, — натянуто улыбнулась она. — Ну ты чо! Шутка!

— Шутка, значит? Испугалась за Антошу? Или решила моими руками ему отомстить и остаться ни при чём, а теперь передумала? Жаль, что тебя не предупредили, что со мной шутки плохи. Так что, боюсь, ни при чём остаться уже не получится. Придётся его казнить.

Она нервно сглотнула.

— Как казнить?

— Вот так, — процедил я сквозь зубы.

— Нет, нет, пожалуйста. Не надо никого убивать. Я ляпнула, не подумав! — она испуганно вскинула руки, защищаясь, когда я резко встал.

Позади меня с грохотом упал стул. Но обращая на эту мелкую злую врушку внимания меньше, чем на муху, я шёл к тому, кто обернулся на звук. К кому, у кого действительно были все основания испугаться.

Лёвин рванул к выходу. Но как бы быстро он ни перебирал ногами, я был быстрее. И на улицу он вылетел, разбив собой стеклянную дверь.

Приземлился жёстко. Под звон стекла. Оставив на свежевыпавшем снегу грязную дорожку. Но всё же подскочил и, сделав часть пути на четвереньках, ушёл бы, если бы я был один. Но его встретили мои парни.

— Далеко собрался, Лёвин? — окликнул я его, подтягивая рукава.

— Клянусь, он сам, сам на меня вышел, — трясся он, рискуя обмочить штаны. — Я просто отдал ему запись и всё. Я не собирался её никак использовать.

— Как быстро ты сообразил о чём речь, — подошёл я вплотную. — А всё остальное? Вертолёт. Коттедж. Это мы вроде как просто забудем? Ты серьёзно думал, что вот так подсобишь Сагитову, увезёшь мою невесту и выйдешь сухим из воды?

— Не убивайте, пожалуйста! — упал он на колени. — Пожалуйста! Он меня заставил! — заплакал Артур Лёвин. — Умоляю.

И я бы мог ему напомнить, что Женька, наверное, тоже просила её отпустить, плакала, умоляла помочь. Но этого я не знал. Да и не видел смысла тратить на него время.

Просто плюнул ему в лицо и кивнул своим парням, чтобы увозили.

Что делать с ним дальше, у них уже были чёткие инструкции.

Бледная как смерть Диана стояла у разбитых дверей, когда я вернулся.

Жестковатый, конечно, вышел урок, но как уж получилось.

— Он тоже ляпнул, не подумавши, — я отслюнил от пачки несколько купюр и бросил на стойку. — Это за ужин и дверь, — кивнул я бледному администратору и повернулся к Диане. — Запомни раз и навсегда, девочка: врать плохо. Думай, что говоришь. Ведь за всё, что ты скажешь, кому-то придётся ответить, — я снял с вешалки пальто и кинул ей в руки вещи. — Поехали!

Нам навстречу, слепя и оглушая мигалками, пролетело несколько полицейских машин.

— И что теперь будет? — в ужасе оглянулась она.

— Ничего, — пожал я плечами, барабаня пальцами по рулю в такт дворникам, счищающих с ветрового стекла тут же таявший снег.

— С этим… парнем?

— А, ты про Лёвина? Получит свою долю прописных истин, не усвоенных вовремя, и отправится домой. Не совсем здоровый, но живой. Что мы звери какие.

Она выдохнула и посмотрела на меня.

— Простите, — виновато поёрзала она на сиденье, разом избавившись и от мата, и от фамильярности, и от своей «крутизны». — За то, как я так себя вела. Мне правда стыдно. Я не такая.

— Уверен, так и есть, — смерил я её взглядом. — Из того, что я слышал о тебе от мамы, Ивана, Женьки, я так и подумал, что на самом деле ты хорошая девочка, славная, весёлая, умненькая. А ещё, — я позвал её пальцем и пока мы стояли на светофоре, наклонился к её уху. — Красавица. Таких Бриннов у тебя ещё будет столько! Не стоит из-за него переживать.

Она польщённо хмыкнула. И даже в темноте салона я видел, что покраснела.

— Мы все совершаем ошибки, — сжал я её маленькую ладошку, когда машина тронулась. — Все живём первый раз. Главное, учись их не повторять.

И вот теперь, когда она перестала корчить из себя невесть что, пришла моя очередь задавать вопросы.

— Ты рассказывала про мужчину, что приходил на танцы, когда ты была маленькая.

Она отчаянно закивала, давая понять, что расскажет всё. И описала его со всей тщательностью на какую был способен пытливый детский мозг в том её нежном возрасте, откладывая в памяти детали.

— Может, ты запомнила что-то ещё? Что-то странное, необычное в его поведении?

Она задумалась.

— Не знаю, важно это или нет. Но он забрал трубочку от коктейля и стакан, из которого я пила.

Было ли важно, что Дианой интересовался мой отец? Что забрал посуду, из которой она пила, чтобы сделать тест ДНК? Что хотел убедиться, она моя или нет? Даже не знаю…

Я сдал Диану матери с рук на руки, но мы договорились снова встретиться: ведь я должен познакомить её ещё кое с кем — с её родным дедом. По иронии судьбы, именно Лёвин, провинившийся по всем статьям, должен будет сыграть ключевую роль в освобождении Леонида Михайловича. И пусть только попробует не искупить вину!

Всю обратную дорогу я думал.

Нет, не о Лёвине.

И не о том, как отец узнал про Диану. Узнал и узнал, неважно. Но меня удивило, что он в принципе интересовался моей жизнью. Удивило приятно. Где-то даже кольнуло, что, может, у него и правда не было возможности дать своим сыновьям больше, но он следил, волновался, переживал за нас.

Чёрт! Я думал об этом даже в душе, смывая с себя этот тяжёлый день: определённо надвигающееся отцовство заставляло меня на многие вещи смотреть иначе.

Но какое счастье, что этот день прошёл.

Я прижал к себе мою бандитку и, наконец, уснул крепким и безмятежным сном.

Даже не слышал, как она, вредина, ушла.

Да и ладно, скоро всё это закончится.

И пусть наша игра продолжалась, мы явно уже вышли на тот высший гроссмейстерский уровень, когда дело заканчивается или свадьбой, или взаимным убийством.

Проснувшись, я сладко потянулся на кровати, вдохнул её запах, оставшийся на моих простынях.

И решил, что сегодняшний день мы начнём с утреннего секса.

Хитро улыбнулся. И ей… не понравится.