Глава 44. Евгения

— Что?! Моцарт, нет! Ты не можешь сейчас уйти, — кинула я ему в спину первое, что попалось под руку. На его счастье, мягкую игрушку.

— Конечно, могу, — гаденько улыбнулся он, уже натягивая штаны. — Ты была такой сладкой, детка, — послал он мне воздушный поцелуй и вышел.

Сволочь! Швырнула я в балконную дверь подушку. Беспринципная сволочь!

Оставить неудовлетворённой беременную девушку — это ни в какие ворота!

И как я сразу не поняла, что он задумал, когда, опустив прелюдию и все ласки, что мне нравились, он быстренько кончил и вскочил.

— А вечером ты что мне скажешь? — кричала я, надеясь, что он меня слышит. — Секс нужно заслужить? Надо разочек отсосать?

— Я скажу: детка, ты же создана, чтобы сосать член, — внезапно появилась его лысая голова в проёме балконной двери. — Почему же разочек?

— Сволочь! — кинулась я в его сторону: зажать бы эту шею балконной дверью покрепче. Но пока ползла через кровать, его и след простыл.

Ну и хрен с тобой! Я села, свесив ноги. И злорадно улыбнулась: он же не знает, что у меня сегодня нет занятий. А, значит, я поеду туда, куда он не знает, а я давно собиралась.

Я сунула перстень Бринна в карман шубы, садясь в такси, что везло меня к Кирке.

На пасмурный город второй день падал снег.

Было так уютно ехать в тёплой машине, глядя на заснеженные дома и мосты, укутанные пушистым покрывалом деревья, на неутомимых дворников, прокладывающих в белом покрывале улиц тёмные полосы расчищенных дорожек.

И думать.

Как странно бежало время.

Оно то словно замедлялось, вмещая в один день столько событий, что хватило бы на целый год, то вдруг мелькало, словно его и не было. Проснувшись утром в понедельник, вчера я вдруг обнаружила, что уже середина пятницы, когда ткнула пальцем в верхний квадрат расписания на доске, медленно доползла до низа и узнала, что в субботу в университете санитарный день, будут травить толи грызунов, толи тараканов (всегда путала дератизацию с дезинсекцией), то есть занятий не будет. А потом вообще ноябрьские праздники и неделя каникул.

— Представляешь? У нас каникулы, — обернулась я к Антону.

Но Бринн, что до этого стоял рядом, отошёл к окну и там уже спорил с кем-то по телефону. Судя по тону, с Моцартом. Только тот позволял себе называть его «мальчик мой» и отчитывать как мальчишку. И Бринну, может быть, это не нравилось, но он ему позволял. Не потому, что терпел, а потому что любил. Искренне. Всегда.

Вчера меня должен был забрать Иван и отвезти к Сашке. Но я была даже рада, что у них там что-то изменилось и приехал Антон. Ему не удалось попасть на нашу встречу с Шахмановым — они с Элей ездили в больницу. Но куда важнее, что им удалось поговорить.

И, судя по его блестящим от радости глазам, удалось даже больше.

— Ты сделал Целестине предложение? — спросила я, когда мы вышли на улицу.

— Лучше, — улыбнулся он. — Она согласилась.

— Это был просто предлог, да? Больница? — с подозрением прищурилась я.

— Я так волновался, — сглотнул он. — Боялся, что она догадается. Или что-нибудь пойдёт не так. Но труднее всего оказалось затащить её в тут самую палату, где она раньше лежала. Там всё украсили цветами, лентами. Алый шёлк, чёрные розы. Или чёрный шёлк, алые розы. Я не запомнил, всё плыло перед глазами.

— Потрясающе! — искренне восхитилась я. — Чёрное и алое — это так в её духе. И больница, где она предсказала твоё предложение.

  — О котором она мне, кстати, соврала, — снова улыбнулся Бринн. Счастливая улыбка и не сходила с его лица. — Но я всё равно его исполнил. Правда, ни черта не видел и не соображал. Зубрил слова, постоянно мысленно их повторял. А потом забыл напрочь всё, что хотел сказать, когда она расплакалась.

Я тоже всхлипнула.

— Жень, ну ты чего?

— Отстань, — вытерла я слёзы. — Это так трогательно. И что ты сказал?

— Ничего. Просто встал на колено и протянул кольцо.

— А она?

— Кивнула и его надела. Молча.

— Да что б тебя! — достала я платок.

Я долго тёрла глаза, глядя в зеркальце.

— А, нет, потом… сильно потом, где-то на следующий день она сказала…

— Что всегда это знала, — перебила я. — Чтобы Целестина и не знала!

— Как раз наоборот, — радостно улыбнулся он. — Она не знала. И что случится на вашей свадьбе, после того, как в неё попадёт пуля — тоже. Она не умеет читать свою судьбу. Только чужую. И её очень бесило, что она ничего не видит, хоть должна была, ведь я брат Сергея. Пока не поняла. Что дело не в Моцарте, и не во мне. Дело в ней. Это её судьба.

— Ты-то чему радуешься?

— А ты не понимаешь? — расцвёл он ещё ярче, белозубо, широко. — Это значит, что всё у нас по-настоящему, без всякого колдовства. И даже то, что она с моей мамой познакомилась раньше меня. Её тогда так тряхнуло, что она вела себя совершенно неадекватно. Даже Моцарт взбесился, что на неё напал нервный смех. А она ничего не могла с собой поделать, только закрыла лицо руками, ей хотелось и плакать, и смеяться.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

А мне хотелось обнять его крепко-крепко и от души поздравить. Но он был за рулём.

Я обняла его при Иване, когда они менялись у здания «MOZARTа».

Искренне. От всего сердца. Как же я была за них рада!

Но Бринн остался, а мы с Иваном уехали, я — провожая глазами ожившую гостиницу.

В «MOZARTе» полным ходом шла подготовка к открытию: меняли бельё, мыли окна, бегал счастливый управляющий. И пусть счета ещё не разморозили, дядька в подтяжках всё же придумал хитрый план, и они создали какую-то внешнюю управляющую компанию, которую, конечно, возглавил Моцарт и внёс свой законный миллион евро, полученный от Зуевского по страховке, поэтому у гостиницы теперь были деньги — в финансовом и юридических отделах тоже кипела работа.

«Ты должна учиться и растить нашего малыша — это единственная твоя работа», — прижимая руку к моему животу, объяснял Моцарт, почему всё остальное будет решать он, чему я, конечно, была несказанно рада. Я и не думала, что он взвалит на меня эти заботы.

Чему я была не очень рада, так это тому, что история его брака с Евангелиной Неверо затягивалась.

Вернее, мне так казалось, что затягивалась, потому что у меня не было столько терпения и выдержки, как у Моцарта, я бы уже обязательно поторопилась и что-нибудь испортила.  Уверена, у Сергея был план и всё под контролем, хоть он ни с кем и не делился, как обычно. Просто я устала, и уже хотела вернуться в наш дом, к Перси, к моим новым шторам, которые, наверное, уже привезти. Хотела вечерами лежать в нашей ванне или плавать в нашем бассейне, обедать в нашей столовой и да (я скорчила вредную рожицу Моцарту, глядя в окно такси) просыпаться в объятиях мужа, а не белого плюшевого медведя.

Только Моцарт пусть не надеется, что я уступлю и выберусь из апарт-отеля до тех пор, пока мы снова не будем женаты. Или переберусь в его постель. Я не сдам своих позиций. Даже мама не сдавала, а она всегда была намного мягче и покладистее меня.

С мамой я пока разговаривала только по телефону. Она, конечно, звала в гости, но сейчас они с отцом находились в состоянии войны. Войны настоящей, с битьём посуды и скандалами. И мы с Сашкой боялись всё испортить, поэтому просто ждали.

— Я или смогу переубедить этого упрямца, что он не прав, — шумно дыша после очередной перепалки, делилась мама со мной в трубку, — или мы разведёмся. И теперь уже окончательно и бесповоротно.

Разводиться никто из родителей, конечно, не собирался. И отец, конечно, был в гневе, потом расстроен и подавлен, когда остался без сенаторского кресла, но, положа руку на сердце, оно давно его тяготило.

Только в силу своего упрямства и гордости, отец не признавался и строил из себя оскорблённое самолюбие, хотя довольно быстро отошёл, достал пыльные папки со своими незаконченными проектами — теперь на них у него было время. И, видимо, с радостью наслаждался бы тишиной и своей неторопливой исторической работой, если бы мама не решила его убедить, что он должен помириться с детьми. И не формально, а сделать первый шаг и во всеуслышание признать свою неправоту.

— И пусть скажет спасибо, что я не заставляю его на коленях вымаливать у вас прощение, — поделилась она с Сашкой.

Надо отдать маме должное, её неожиданно вырвавшийся на волю характер, давал все основания предполагать, что она победит.

А вот я не была уверена, что в состоянии войны с Моцартом продержусь долго.

Я слышала однажды, как он сказал: «Со мной надо дружить, войну со мной вы не осилите». И был прав. Он не из тех, кто проигрывает.

Но я надеялась, что для меня он сделает исключение. И, если не позволит победить, то хотя бы позволит мне с честью принять поражение.

Моцарт мог всё. Я не могла в это не верить.

И даже не удивилась, когда такси остановилось у дома Кирки, а дверь машины мне открыл… Моцарт.

— Ты за мной следишь? — с возмущением вскинула я подбородок.

— Тсс! — подтянул он меня к себе, подхватил за затылок. — Давай не будем ссориться. Секс есть секс, он не всегда заканчивается так, как хотелось бы.

— Зачем мне мужчина, который меня не удо… — хотела съязвить я, но Сергей не дал мне договорить.

Просто поцеловал.

Просто утопил в океане чувств, что оживал во мне, едва я вдыхала его запах.

Едва касалась его требовательных губ.

Едва ощущала его прикосновения на своей коже.

Я наивно думала, что моё желание утихнет, уляжется через какое-то время. Но оно разгоралось тем сильнее и настойчивее, чем больше мы были вместе. Становилось ненасытнее. И это был уже совсем не тот голод, что я ощущала, всего лишь мечтая о сексе. Теперь я точно знала, чего хочу и с кем. И как ещё много того, чем он может меня удивить и открыть только для меня.

— Куда идём? — спросил он невинно, надвинув мне на голову поглубже тёплый капюшон.

Я сделала несколько глубоких вдохов, успокаивая дыхание.

Ладно, отложено не отменено. Я ещё возьму реванш за сегодняшнее утро. Не сейчас. Ведь это касается только меня и его, а не его прошлого, и его отца.

И показала на подъезд:

— К Кирке.

— А Кирка у нас кто? — спросил он в лифте.

— Подруга Целестины. Из «Детей Самаэля».

Он многозначительно кивнул.

— Знал, что встречи с ними не избежать, — боюсь, вложил он в свои слова не тот поверхностный смысл, что я услышала, но сейчас у нас не осталось времени это обсудить.

Лифт открылся. И открытая дверь встретила нас в подъезде.

В квартире Кирки ничего не изменилось.

Всё так же пахло свежей выпечкой. Всё так же был накрыт стол. И не прикрытые шторами большие окна, впускали столько света, что маленькая квартирка казалось куда больше, чем была на самом деле.

Я прошла первая, сама. Моцарта Кирка пригласила.

— Сергей Анатольевич, — махнула она рукой.

Она знала о нём так много, что, конечно, ему не было нужды представляться. Но то, как он усмехнулся, заронило во мне сомненье, что они не знакомы.

И мои сомнения только возросли, когда, опершись спиной о подоконник, он сложил руки на груди и хмыкнул:

— Значит, Кирка?

— Можно Кира, если имя древнегреческой колдуньи вам не нравится, — не смутили её ни на грамм его намёки, если они были, а не я их себе придумала.

Он кивнул и больше ничего не добавил, предоставив слово мне.

— Я принесла, что вы просили, — протянула я кольцо.

Она взвесила его в руке — печатка с гербом и правда была тяжёлой, — потом сжала в кулаке, закрыла глаза, настраиваясь на информационный поток (так я подумала, хотя, скорее всего, это и был просто театральный жест — она не хотела снова не оправдать моих ожиданий), а потом положила на край стола и пригласила нас присесть.

— Это что? — отодвинул для меня стул Моцарт и показал изображение на кольце.

Я хотела сказать: как минимум, «герб».

Но Кирка предупреждающе подняла руку, не дав мне ответить.

— Это несколько больше, чем ты думаешь, поэтому я попрошу пока не произносить имён. Это важно.

Я не знала, сожалеть, беспокоиться или радоваться тому, что не успела рассказать Моцарту о том, что узнала от Кирки во время прошлого сеанса. О его отце, о Целестине, о снайпере из «Детей Самаэля», и любовнице отца Маргариты, Владимира Нагайского, которая и привела будущего Сатану к «Детям». Теперь, наверное, Сергей сочтёт себя обманутым. Но у нас было столько других дел и тем для разговоров, что я просто не успела рассказать всего, что произошло за те недели, пока он сидел.

Но, может, это и к лучшему?

Я оценила его невозмутимую каменную рожу. По ней, когда он хотел, ничего нельзя было прочитать — настолько она становилась непроницаемой.

— Это очень старое кольцо, — принесла Кирка кипяток и, рассказывая, заварила чай в пузатом фарфоровом чайничке. Я почувствовала знакомый запах и даже приятную горечь во рту. — Его сделали в пятнадцатом веке по заказу главы одного известного рода в форме герба и использовали как печать и как тайник.

— Тайник? — удивилась я.

Моцарт задержал кольцо в руке, прежде чем передать мне:

— Надеюсь, не для яда?

— Возможно, и для яда, — пожала она плечами. — Но последний, известный мне раз, в нём хранили молочный зуб и прядь волос.

— Дались им эти волосы, — покачал головой Сергей и строго предупредил меня: — Осторожнее!

— Угу, — честно кивнула я и тут же принялась крутить в руках кольцо, пытаясь открыть.

— А что значат эти символы?

— Три ёлки на гербе, — ответила Кирка, — означают лес. То, чем владела эта состоятельная немецкая семья. А шарики — это беза̀нт. Простая гербовая фигура, означающая деньги и богатство в самом широком смысле этого слова — от богатства недр до удачи, счастья, тепла и радости. Хотя название беза̀нт изначально произошло от византийской золотой монеты, которыми крестоносцы набили свои карманы после разграбления Константинополя. Но сейчас мы не об этом, — она заглянула под фарфоровую крышечку, убеждаясь, что чай заварился. Но налила его только в одну чашку — Моцарту.

Мне досталась желтоватая жидкость из другого чайника, который Кирка принесла из кухни следом.

— Я слышала хорошо помогает картофельный сок, выжатый из натёртой свежей картофелины. Но ромашковый чай намного приятнее.

— От чего помогает? — встревожился Моцарт.

— Ранний токсикоз неопасен, но утренняя тошнота весьма неприятная штука, — улыбнулась Кирка.

— Тебя тошнит? По утрам? Почему ты не сказала? — развернулся он.

— И что бы ты сделал? — мягко улыбнулась я.

— Ты не будешь это пить, — решительно отставил он мою чашку в сторону.

— Хорошо, не буду, — равнодушно пожала я плечами, хотя остро чувствовала свежий запах ромашки из своей кружки. Он так мило волновался за меня, что я его простила и попросила просто воду. — Свой чай, трусишка, я, надеюсь, ты пить будешь? — не удержалась я, конечно, от колкости.

— Я — буду, — уверенно кивнул он и посмотрел на меня с укором.

Я спрятала за кружкой коварную ухмылку: ещё кто из нас рискует, и, встретившись глазами с Киркой, промолчала. «Приятных снов, любимый! Сегодня ночью тебя ждут очень красочные сны», — улыбнулась я, когда он сделал большой глоток, немного закашлялся, но никаких вопросов задавать не стал.

— Так на чём мы остановились? — напомнил Моцарт.

— Кольцо, — кивнула Кирка. — Оно исправно служило печатью, передавалось из поколения в поколение. И на этом всё, — развела она руками.

— То есть оно до сих пор принадлежит всё той же семье? — отпив воды, я снова крутила в руках перстень.

Он выглядел литым, цельным, нерушимым. И на какие бы выступающие части я ни нажимала, как бы усердно ни старалась их сдвинуть — не сдавался. Совсем как Моцарт.

— Совершенно верно, — кивнула Кирка.

— Тогда можно о его последнем владельце подробнее? Сейчас вы знаете больше? — подняла я на неё глаза.

— Сейчас я знаю многое. Но совсем не из-за перстня. Не обязательно быть ясновидящей, чтобы что-то узнать, достаточно просто спросить. Я и спросила. Но ещё раз попрошу, — она снова предупреждающе подняла руку, — пока никаких имён.

Чёрт! А вот это мне уже не нравилось. Моцарт будет чувствовать себя дураком, ведь он один не в курсе, что мы говорим о его отце. Но отступать было поздно.

Кирка поняла моё напряжение.

— Я раскрою карты, если ты сочтёшь нужным, — ответила она мне. — Но сейчас важно, чтобы Сергей Анатольевич был непредвзят.

— Я?! — удивился он, с подозрением нюхая чай, но после того, как я его обозвала трусом, не допить до конца он, конечно, не мог. — То есть это касается меня?

— Возможно, — уклонилась от ответа Кирка.

— Прошлый раз вы сказали странную фразу: «Зачем ему вообще это понадобилось, он же…», — напомнила я. На самом деле она сказала: «Я понятия не имела что он украл. Зачем ему вообще понадобилось красть, он же…», но вряд ли Моцарт не понял бы о ком речь, если бы я уточнила.

Эта фраза не давала мне покоя. Я крутила её и так, и сяк. Я размышляла о ней ни один день. И жаль, что на этот вопрос не дал мне ответа волшебный чай. Но сегодня я надеялась узнать правду и без него.

— Прежний владелец кольца — мальчик из богатой, влиятельной семьи, получивший отличное воспитание, блестяще образованный, говорящий на нескольких языках, играющий на разных музыкальных инструментах, великолепно разбирающийся в искусстве, гордость отца, его отрада. К сожалению, он рано потерял мать. И стал жертвой интриг невзлюбившей его мачехи. Пока был мал, — а отец повторно женился, когда сыну исполнилось двенадцать, — он, как все мальчишки, и не подозревал, что может стать предметом такой лютой ненависти женщины. Но, когда у него родился единокровный брат, пребывание в родительском доме стало просто невыносимым.

Кирка подала Моцарту печенье. Он отказался, а я нет. Хрустя кусочками жареного арахиса, я пыталась представить себе этого мальчика похожим на Сергея. Его отец, правда, был красавцем, о чём говорили все, кто его видел. Но Кирка, конечно, умышленно, об этом не упоминала. А мне никого красивее моего сурового неандертальца и не было.

— Едва ему исполнилось восемнадцать, он покинул родительский дом.

— А сколько в то время было его брату? — уточнил Моцарт.

— Совсем малыш. Два, может, три. После череды выкидышей, его мачехе, наконец, удалось родить. И она стала ещё непримиримей.

— Значит, он уехал и больше не вернулся?

— И лучше бы так. Но он всего лишь уехал учиться в колледж. Спустя два года, по настоятельной просьбе отца приехал в родовое гнездо на каникулы.

— Мы же говорим о двадцатом веке, правда? — посмотрел на меня Моцарт с подозрением.

— Да, конечно, — ответила ему Кирка, а я только кивнула — набитый печеньем рот якобы не позволил мне большего. — Это события примерно полувековой давности.

— Но это, видимо, Европа. Поместье, колледж, кольцо с ёлками древнего немецкого рода, — перечислил Сергей.

— Совершенно верно. Хотя мать парня была русской, да и отец имел русские корни, за пять веков в роду многое смешалось. И когда случились те события, что случились на злополучных каникулах, именно в Россию парень и сбежал.

— Что же произошло? — вёл допрос Моцарт.

Я даже перестала жевать — ждала, что же Кирка скажет дальше.

— Его мачеха подстроила так, словно изменила мужу с сыном.

Я сглотнула, а Моцарт хмыкнул.

— Как глупо, — подлил он себе из того самого фарфорового чайничка того самого «волшебного» чая.

Я испуганно глянула на Кирку, но та молчаливо разрешила. Для его роста и веса, ему, наверное, и пара чайников, не то что кружек, будет нипочём.

 — Я так понимаю, отец выставил из особняка обоих, — вернул Моцарт фарфор на место. — И обоих лишил наследства.

— Только одного. Своего старшего сына. И выгнал, и лишил наследства. Изгнал с позором, обидными словами в качестве напутствия и прекратил финансировать его учёбу. Парню ничего не оставалось, как ехать в Россию к родственникам матери.

— А мачеха, значит, осталась? — выразительно изогнул бровь Моцарт.

— Вот сука, — проглотив печенье, добавила я.

— У неё на руках всё же был маленький ребёнок, — пожала Кирка плечами. — Оставить его на попечение нянек, или оставить жить с ним пусть неверную жену, но всё же родную мать — мне кажется, выбор был очевиден. — Тем более, она утверждала, что пала жертвой насилия со стороны двадцатилетнего наглеца. Тот и правда был довольно дерзким, отчаянным, смелым и умным парнем.

— И семена раздора, что эта самка собаки сеяла между отцом и сыном все эти годы, конечно, упали в благодатную почву, — кивнул Моцарт.

Его явно задела за живое история парнишки, судя по тому, как он залпом выпил только что налитый чай. И я только сейчас поняла почему Кирка настаивала не называть имён: она ждала его реакции.

— Семена легли. И взошли. Мужчина вычеркнул из наследства и старшего сына, и мачеху. Оставив всё малышу. Хотя это и была формальность.

— Ну почему же, — хмыкнул Моцарт. — Теперь между этой жадной бабой и богатством мужа стоял только сам муж, который, насколько я понял, был к тому же сильно её старше.  Если сыну было двадцать, то ему не менее сорока на тот момент.

— Так и есть, даже чуть больше, — кивнула Кирка. — Но на свою беду он пережил всех.

— Всех?! — ужаснулась я.

— Почти, душа моя, — ответил Моцарт и встал. — Но это, я думаю, уже совсем другая история.

— Так давайте вернёмся к прежней, — упёрлась я, не желая уходить, хотя Сергей ясно дал понять, что наш визит окончен. — Итак, парень в двадцать лет приезжает в Россию. Без копейки за душой. И идёт к своим. К кому? Бабушке, дедушке по материнской линии?

Моцарт подал мне руку, помогая встать:

— К дедушке. Но узнаёт, что дед умер. И всем теперь заправляет младший брат матери. Дружба с которым у них не сложилась, да и не могла. Мальчик был мал, когда умерла его мама, а её брат не счёл нужным не только общаться с племянником, он присвоил себе всё, что принадлежало его семье и даже не сообщил, что дед умер.

— Почему? — застыла я.

Но вместо того, чтобы ответить, Моцарт достал телефон.

— Собирайте весь этот… Да, его… Да, там… Сейчас, — строго подтвердил он свои распоряжения в трубку. И повернулся к Кирке. — Надеюсь, вы не откажетесь проехать с нами, Кира Павловна?

— Если вы настаиваете, Сергей Анатольевич.

— Ни в коем случае. Вас я просто приглашаю.

Она кивнула. Моцарт оделся, подал мне шубу.

— А что было потом? — не унималась я.

Мы же всё ещё говорим про отца Моцарта?

Но почему он знает эту историю лучше Кирки?

Откуда он вообще её знает?

— По счастливой или не очень случайности он встречает старого друга деда, с которым они были знакомы. И останавливается у него, — ответил мне Сергей.

— Что-то мне подсказывает, что ничего хорошего из этого не вышло, — медленно застёгивала я пуговицы, но на самом деле тянула время.

— Нет, конечно, — усмехнулся Моцарт. — Он пытался продолжить учёбу, легко поступил в один из наших ВУЗов, но сначала связался с одной плохой компанией. Потом с другой, ещё хуже.

В голове мелькнуло: «А привела его к «Детям Самаэля» мачеха Марго», — сказала мне Кирка прошлый раз, глядя на фотографию, где рядом стояли Лука, Давыд, Сагитов и этот парень в белой рубашке. Плохая компания номер раз. А «Дети Самаэля» — компания номер два, ещё хуже.

Наивная, я и правда думала, что Моцарт не догадается, о ком идёт речь?

Но у меня было странное ощущение, что отголоски или даже часть этой истории я уже слышала. И совсем недавно.

— Спасибо за чай, — обернулся Моцарт к Кирке, открывая мне дверь. — За вами минут через десять придёт машина. Не прощаюсь.

— Сергей, а что бы вы чувствовали, окажись на его месте? — спросила она, когда мы уже вышли из квартиры.

 — Злость, — ответил он коротко. — Несправедливость вызывает во мне только одно чувство — злость.

— И он был зол. Но хотел не мести. Ни мстить, ни доказывать отцу, какую змею тот пригрел на груди, из-за которой отказался от родного сына, и оправдываться он и не собирался. Но он хотел забрать то, что принадлежало его матери. На что ни его отец, предавший её память, ни уж тем более мачеха не имели права.

— Вы всё же были знакомы, — словно подвёл итог Моцарт.

— Мы были знакомы, Сергей, — кивнула Кирка. — В тот период его жизни, да. Ведь я была из той же плохой компании. Компании, что навязала ему помощь, чтобы осуществить то, что он задумал. Небескорыстно, конечно. Хотя в то время этого я не знала. Я и сама была юна, глупа, неопытна. А он был нелюдим, замкнут, и почти ни с кем не общался.

Чую, мы пришли к тому, что они с Моцартом уже знали больше, чем я.

И говорили о том, чего я не понимала.

— Он исполнил свой план? — спросила я, когда Моцарт вызвал лифт.

— Ценой, которую платит по сей день, — ответила Кирка.

— Значит, он всё же жив? Но вы сказали, его отец пережил всех, а ведь мы говорим о его сыне.

— Эту историю ты хорошо знаешь, малыш, — невесело усмехнулся Моцарт.

— Как его зовут? — обращаясь к Кирке, я вырвала руку, за которую Моцарт потянул меня к лифту. — Как, чёрт побери, его зовут?! — крикнула я.

— Мой отец, — улыбнулся Сергей.

Но я смотрела не на него.

— Виктор, — мягко улыбнулась Кирка. — Виктор Вальд.