Глава 45. Евгения

Я не заметила, как мы ехали в лифте.

Как сели в машину. Как Моцарт назвал водителю адрес, и джип поехал.

У меня в голове, словно падали костяшки домино. Я так долго их выстраивала, не понимая, что к чему, просто каждую ставила на своё место по цвету. И вот теперь они валились со страшным грохотом. Но я ещё не видела весь узор. Простой, понятный, логичный узор, который мы так долго, буквально по крупицам, собирали.

Виктор Вальд. Отец Моцарта — Виктор Вальд, грохотало у меня в голове.

Он хотел забрать то, что принадлежит матери…

Зачем ему вообще понадобилось красть, он же…

Он же сын Таты и Александра Вальда. Татьяны Шуваловой, что умерла так рано. И это часть коллекции, что принадлежала ей.

При ограблении погиб мальчик. Семи лет…

Почему? Почему, чёрт побери, я решила, что этот мальчик и был их сын?

Ведь это было так просто — посчитать.

Я достала из кармана телефон. И открыла калькулятор.

Отцу Моцарта шестьдесят пять. В том году, когда Тата вышла замуж, ей было двадцать, сейчас, как и моей бабушке, было бы восемьдесят семь. Мальчик, который погиб — сейчас ему было бы сорок семь — никак не мог быть сыном Татьяны, ведь она сама погибла в двадцать с небольшим. Он был сыном второй жены Вальда. Той самой, что нарисовала моя бабушка и что, наверное, соврала о своей беременности, ведь родить она смогла только через несколько лет. А вот Сатана — Виктор Вальд — отец Моцарта и был сыном Таты и лорда Вальда. Изгнанный, оклеветанный, презираемый родным отцом.

— Как ты понял, что речь о твоём папе? — повернулась я к Моцарту.

Он подал мне кольцо. Я и не заметила, когда он его забрал.

— Видел его у Антона. И точно знал, кто дал ему эту печатку.

Я подняла на него глаза.

— Прости, что я ничего не рассказала тебе про прошлый визит к Кирке. Я не собиралась ничего скрывать, просто так вышло.

Он подтянул меня к себе и прижался губами к виску.

— Всё хорошо, малыш. Не переживай. Ты и не должна рассказывать мне всё. Не лишай меня удовольствия разгадывать твои загадки.

Я обняла его, уткнувшись лицом в шею. И, слушая его ровное дыхание, пыталась понять, что он сейчас чувствует.

Это была глупая затея: я не могла даже понять, что чувствую сама. У меня словно было несварение головного мозга. И бардак, как в Каринкиной квартире. Хотелось выкинуть оттуда всё, перемыть, а потом аккуратненько складывать по одной вещи, у каждой из которых было бы своё место: Шуваловых к Шуваловым, Вальдов к Вальдам, дружбу к дружбе, любовь к любви.

Но всё так неожиданно переплелось, перепуталось, перемешалось. Любовь и дружба, ревность и предательство, отцы и дети, Вальды и Шуваловы. Всё смешалось…

— Что ты будешь делать с фальшивым свидетельством о браке? — спросила я.

На фоне того, что мы только что узнали, Евангелина Неберо со своими бумажками казалась чем-то глупым, несущественным и давно минувшим.

Или нет? Или это тоже как-то связано?

— Тебе понравится то, что я с ним уже сделал, — улыбнулся Моцарт.

Я хотела привычно едко спросить: «Истыкал дротиками?».

Но он вдруг засмеялся, и я испуганно подняла голову.

— Даже не знаю, что из этого больший бред, но, кажется, я понял какого хера ей был так нужен наш брак, — он прижал меня к себе крепче. — Старый лорд Вальд умер полгода назад. Я всегда чувствовал, что он в этом как-то замешан. Что эта красноволосая сука нарисовалась спустя семь лет не просто так. Она же курировала его коллекцию! Она выкупила у меня его скрипку. Два и два она сложила раньше нас.

— Думаешь, она видела документы? Завещание?

— Я понятия не имею есть ли завещание и что она видела, но, похоже, она решила, что я единственный наследник. Про Антона никто не знает. Отец считается погибшим ещё сорок лет назад. Мальчишка, младший сын Вальда, давно умер. С неверной женой он наверняка развёлся.

— Вот почему Кирка сказала, что старый Вальд пережил всех. Он и сам так думал, потому что ничего не знал ни о тебе, ни об Антоне, да и том, что смерть твоего отца инсценирована. Для него сын умер, не оставив наследников.

— Но тут Евангелина находит скрипку. И кто-то из них: может, сам Вальд, может оба, а может, только Евангелина догадался, — кивнул Сергей. — И сейчас она ждёт, когда меня найдут адвокаты Вальда. Вот тогда мы и узнаем, есть ли завещание и что в нём.

— Она дождётся, когда ты вступишь в право наследования, а потом тебя убьёт? — ужаснулась я.

— Если ты хочешь спросить, где она находится по шкале ебанутости от одного до десяти, то я тебе отвечу: она — шкала. Но убить — это вряд ли. Скорее она ограничится шантажом, будет что-нибудь вымогать. Или… срочно выйдет замуж за моего отца, — весело улыбнулся Моцарт.

Я посмотрела на него с подозрением.

Он говорит это для того, чтобы я не волновалась, или правда так думает? Лично я легко могу представить, что женщина с красными волосами не погнушается даже убийством, если это будет в её интересах.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Кто знает, что придёт ей в голову, — покачала я своей.

— В любом случае её ждёт глубокое разочарование, — легонько дунул мне Сергей в лицо, заставив моргнуть. — Обещаю, малыш, мы увидим его на её лице. И не только его.

— Представь, как отчаянно она кусала локти, что тогда ты так и не сделал ей предложение, когда узнала что ты внук Вальда, — усмехнулась я.

— Я всегда знал, что есть только одна «моя». И это ты, — прижался он губами к моим волосам. — Просто встретил тебя недавно.

— Когда я была маленькой, так обижалась на это «моя». Всегда отвечала маме: я не твоя, я — своя собственная.

— Ты моя собственная, — улыбнулся Моцарт.

Да кто бы спорил, улыбнулась я в ответ.

Машина как раз затормозила у дома сталинской постройки. Большого, основательного, с полукруглой аркой и колоннами по фасаду.

Моцарт подал мне руку и уверенно позвонил в домофон с камерой.

Замок щёлкнул.

Прыгая через две ступеньки, он потянул меня за руку, совсем как тогда, в наше с ним «ограбление». Толкнул входную дверь.

— Привет! — обошёл встретившего нас на пороге Антона, даже не затормозив.

Так и держа меня за руку, он методично открывал каждую из высоких, двустворчатых дверей квартиры.

Пока не нашёл, что искал.

— Ну, здравствуй, папа! — замер он на пороге.

— Ну, здравствуй, сын, — ответил ему сильный мужской голос.

Чего я никак не ожидала, так это того, что он будет в инвалидном кресле.

Но примерно так отца Моцарта я себе и представляла: худое лицо, стареющее красиво и благородно. Заострённые болезнью, но правильные мужественные черты. Аристократически выразительные. Скульптурно угловатые. И сложены таким удивительным образом, словно высечены из идеального куска мрамора рукой мастера уровня не меньше Бернини или Микеланджело.

А ещё они были похожи. Они все. Отец, Моцарт, Антон, что вошёл за нами следом.

И пока я всё это отмечала, их отец опёрся на руку женщины, что стояла рядом, и встал, не сводя с меня глаз. Пронзительно-серых глаз, как у Моцарта, но с голубизной, как у Антона.

— Моя жена, Евгения, — поставил меня перед собой Моцарт. — Мой отец…

— Виктор Вальд, — не дав Сергею договорить, склонил тот голову, тряхнув густыми с серебром седины волосами.

От него невозможно было оторвать глаз. Особенно сейчас, когда он встал во весь свой Моцартовский рост. От этой осанки, которая, наверно, даётся или от природы, или муштрой с раннего детства. От разворота плеч. Посадки головы. Изгибов стройного тела. В дорогом лёгком свитере, строгих брюках, он выглядел ненамного старше своего сорокалетнего сына. Но что-то было в нём настолько завораживающее, воистину дьявольское, сатанинское, что я потеряла дар речи.

Или это имя ввело меня в ступор?

«… жаль только Витеньку. Но вряд ли гордый мальчик обратиться к Шувалову, даже если пойти ему будет некуда…» — вспомнила я.

Моя бабушка знала, о чём говорит.

Наши семьи были связаны куда больше, чем мы себе представляли.

— Значит, Виктор? — усмехнулся Моцарт и перевёл взгляд на женщину. Кивком поздоровался: — Алла.

— Да, я тоже с трудом привыкаю, всё время хочу назвать его Сергей, — улыбнулась она. — Вить, сядь. Не надо геройствовать. И заголяй руку. Пора делать укол.

— Мам, — кинулся Антон, когда она стала помогать мужчине сесть. — Не надо!

— Считаешь, меня это унижает? — улыбнулся Виктор Вальд. — Я стар, болен и слаб. Это факт, сын. Это не может унизить.

— Пересадка прошла не очень гладко, — пояснил Сергею Бринн. — Врачи думали, твоя печень не приживётся. Но обошлось. Хотя процесс выздоровления идёт медленно.

— Ничего, я живучий, — улыбнулся мужчина, закатывая рукав.

Я пожалела, что не вижу сейчас лица Сергея. Впрочем, уверена, я бы всё равно не увидела ни одной эмоции, наверняка он снова включил свой покерфэйс.

Антон предложил нам раздеться. Да и простая вежливость подразумевала, что нам надо выйти на время процедуры.

А Бринн на маму совсем не похож, скользнула я взглядом по женщине, выходя.

Моцарт как раз закрыл за нами дверь, когда в коридоре появилась разгневанная Целестина.

— Мы ждём гостей? — метал молнии её взгляд.

— Уж кто-кто, а ты-то должна знать, — равнодушно пожал плечами Моцарт.

— Надеюсь, это ты знаешь, что делаешь, — смерила она его взглядом. — Их нельзя собирать вместе, — покачала она головой и, блеснув кольцом на безымянном пальце, убрала за ухо чёрные как смоль волосы.

Какие же красивые у них с Антоном будут дети, невольно подумала я.

— И всё же я рискну, — усмехнулся в ответ Сергей.

— Как скажешь. Но считай, что я предупредила, — покачала она головой, и так же стремительно, как появилась, ушла.

Моцарт ласково скользнул рукой по моему плечу, давая понять, что у него, к сожалению, дела, и оставил меня с Бринном.

А тот, как радушный хозяин, повёл меня на экскурсию.

Я первый раз была в его квартире, хотя слышала: это та самая сталинка, что принадлежала его бабушке с дедушкой, и которую его мама оставила, когда уволилась из музея после скандала с монетой, и уехала в деревню.

Та самая квартира, где они жили с его отцом, когда тот приехал к ней из Лондона. Где, наверно, и зачали Антона.

— Давно он приехал? — спросила я.

— Несколько дней назад, — ответил Бринн.

— И давно ты знаешь, что он и есть Вальд, которому приналежит украденная коллекция?

— Боюсь, ненамного дольше, чем ты. Он рассказал мне буквально пару дней назад, когда я сказал, что ни он, ни граф Шувалов всё равно ничего не получат, потому что Моцарт сказал, что вернёт всё Вальдам.

— Какая ирония, — усмехнулась я и протянула Антону перстень. — Спасибо, он очень пригодился. Ты знаешь, что он с секретом?

— С секретом?! — вытаращился на меня Бринн, а потом посмотрел на кольцо.

— В нём тайник. Но осторожнее, раньше там держали всякую гадость, — улыбнулась я. — Чьи-то выпавшие молочные зубы и волосы.

Бринн скривился. Но уверена, как и во мне, тяга к секретам была в нём сильнее, чем брезгливость. Он тоже попробует его открыть. Надеюсь, окажется удачливее меня.

— А Шувалов уже забрал оставшиеся картины из музея? — тут же стал крутить он в руках кольцо.

— Понятия не имею, — пожала я плечами. — И моя мама не в курсе. Но граф серьёзно настроен их вернуть себе.

Обойдя квартиру, мы устроились на подушках на широком низком подоконнике в комнате, где росла его мама. Глядя на заснеженную улицу, я рассказала, что узнала за эти дни, о найденных фотографиях и документах. Большую часть Антон знал — Моцарт с ним поделился. Всё же они виделись каждый день и это касалось их обоих.

Мне Бринн поведал об истории семьи Вальд, что он успел нарыть сам и узнал из рассказа отца.

— Фамилия Вальд действительно немецкая. Их род пошёл от какого-то германского феодала. Потом семья перебралась в Зальцбург, потом в Вену. Потом в Англию. В Австрии до сих пор есть коммуна, у которой похожий герб с ёлками и шарами, — показал он на кольцо. — А ещё, — загадочно улыбнулся, — говорят, они были в родстве с Моцартами.

— Серьёзно? С теми самыми?

— Настолько близком, — кивнул Антон, — что одна из дочерей Вальда родила сына от композитора, известного своими романами с ученицами, которым он давал уроки музыки.

— Или их ему просто приписывали, — возразила я. — Я тоже интересовалась его биографией. Он был верен своей Констанции. Которая, наоборот, говорят, гуляла от мужа.

— О времена, о нравы, — раздался знакомый голос. — Простите, что невольно вмешалась в ваш диалог, — преодолев пространство небольшой комнаты, остановилась возле нас Кирка, — но, подозреваю, что вы оба правы.

Бринн принёс ей стул. И удобно устроившись рядом с нами, Кирка продолжила:

— Умерший в тысяча семьсот девяносто первом году в возрасте тридцати пяти лет Вольфганг Амадей Моцарт оставил после себя двух сыновей, но ни один из них не озаботился потомством. Вот только и прах композитора, похороненного в общей могиле для бедных, остался безымянным и утерян. Увы, ДНК якобы его черепа, что учёные исследовали много лет и по нему строили гипотезы его смерти и болезнях, недавно сравнили с ДНК его тётки и племянницы, захороненных в семейном склепе, и не нашли совпадений. Более того, ДНК племянницы и тёти тоже не совпали. Видимо, мать племянницы, тоже согрешила.  Так что всё может быть. И очень может быть, что в ваших жилах с Вольфгангом Амадеем течёт одна кровь, —  сказала она Бринну. — А Сергей Анатольевич может носить имя Моцарт по праву.

— Или это просто сказка, — с недоверием покачал головой Бринн.

— Или красивая легенда, — поддержала я.

— Тогда прядь волос и молочный зуб, что потерял юный Вольферль, как звали будущего гения в семье, Софи Вальд украла у его сестры Наннерль зря. Хоть именно их она и оставила своему сыну в память о настоящем отце и своём пылком учителе.

— И где они теперь? — не сговариваясь посмотрели мы с Бринном на кольцо.

— К сожалению, утеряны, — со вздохом оценила Кирка разочарование на наших лицах. — Путь семьи Вальд в Англию был труден. Судно, на котором они плыли, затонуло. Благодаря спасательной операции глава семьи с двумя детьми выжил. Но кольцо на его пальце во время суматохи открылось и реликвии были утеряны.

— Это правда? — со всей силы сжал пальцами кольцо Бринн. Но, как и сотни попыток до этого, ничего не произошло.

— Всё это вы найдёте в архивах семьи, в дневниках своих прадедов, в фотографиях и письмах, что ваш дед тщательно хранил, — улыбнулась Кирка. — Если, конечно, будет желание.

— А откуда всё это знаете вы? — спросила я. — Конечно, кроме того, что обладаете даром. Это не дар рассказал вам о крушении, а Виктор Вальд, да?

— Когда-то очень давно, — вздохнула она, — эти сказки, пожалуй, были единственным, чем Сатана со мной делился. Я, конечно, считала, что он выдумывает. Но мы дружили. И редко, но он рассказывал о себе.

— А почему он взял такое «скромное» прозвище, когда вступил в ряды «Детей Самаэля»?

— Думаю, как вызов и в знак презрения. С нами с-с-сам С-с-сатана! — произнесла Кирка, с особой интонацией, как обычно говорят: «С нами бог!» — Так говорили мы. И это всегда значило, что, если нам что-то поручили вместе с Сатаной, значит, обязательно всё получится. Он был нелюдимый, но фартовый, этот Сатана.

«Не ту аудиторию вы выбрали, Кира Пална», — так и хотелось сказать. Не меня с Бринном нужно убеждать, что он неплохой человек, их отец, а Сергея свят Анатольевича ибн Моцарта.

Нас с Антоном она развлекала байками о буднях «Детей Самаэля» тех лет, когда они больше походили на банду беспризорников.

И мы слушали, раскрыв рот.

О заброшенном старом замке в лесу, куда вывозили адептов на обряд посвящения.

О его подземных лабиринтах и тайных комнатах.

По настоятельной просьбе Бринна (он загорелся съездить, и я очень надеялась, что не задумает организовать в замке свадьбу, с него станется) Кирка даже нарисовала план, как одним из секретных ходов можно выйти к ручью далеко в лесу, другим — попасть в бывшую кузницу на краю поместья, а третий и вовсе вёл в бункер без окон и дверей. Попасть в него можно было только через люк, но особняк почти развалился, а бункер и тогда мог выдержать любую бомбёжку, и до сих пор стоит как новенький.

А ещё она рассказывала о запахе палёной кожи и обмороках, в которые падали новообращённые, поцелованные раскалённым клеймом с перевёрнутым крестом.

Мы потеряли счёт времени. Хотя краем уха я слышала, что приезжают какие-то люди. Из глубины квартиры раздавались голоса, мужские и женские, довольные и не очень. Но мы с Бринном, как дети на каком-нибудь семейном торжестве, спрятались, чтобы не путаться под ногами, и слушали сказки доброй нянюшки, пока взрослые готовились.

Интересные сказки.

— Пора! — вернула мне Кирка карандаш, которым рисовала план.

«Кулинарный щуп, конечно, оружие опасное, но остро заточенный карандаш тоже ничего. Носи с собой. Пригодится», — однажды пошутила она, в тот день когда они пришли с Химар к Эле в больницу. Но я носила.

И первой увидела именно Химар, когда мы все втроём вышли из комнаты. Всё в том же белом брючном костюме девочка-мальчик совсем не изменилась. А мне казалось с того дня, как я её видела первый раз, прошли годы, века. А ещё даже осень по календарю не закончилась.

— Серёж, что происходит? — замерла я в коридоре, вторым после Химар, прошагавшей в одиночестве мимо, увидев Моцарта.

— Прости, что пришлось тебя ненадолго оставить, — обнял он меня одной рукой. — Надеюсь, ты не скучала?

— Конечно, скучала, — обиженно надула я губы.

— Тогда хорошо, что я уже пришёл, — улыбнулся он. — Все как раз в сборе.

— Кто все? — ещё успела я спросить, когда он потянул меня за собой.

Моцарт не ответил. Но в принципе я могла бы и не спрашивать. Когда большая гостиная встретила нас приветливо открытыми дверями, я поняла, что почти всех в этой комнате знаю.