Глава 46. Евгения

Разумовский, известный меценат и глава так называемого Дворянского собрания, что устраивал закрытые показы редких произведений искусства и спонсировал фонд князя Романова. Светлейший князь Дмитрий и глава фонда собственной персоной стоял рядом с ним.

Марго. Маргарита Нагайская кинулась обнимать Бринна. Я не слышала о чём они говорили, но улыбалась она тепло, что-то спрашивала, с удивлением рассматривала его кольцо.

Конечно, граф Шувалов, в этот раз даже без своих амбалов. Или люди Моцарта просто их не пустили. У того как обычно было такое лицо, словно его белоснежную рубашку сбрызнули говнецом.

В глубине большой комнаты с кожаной папочкой в руках с другим адвокатом беседовал Аркадий Валентинович. Остальных мужчин я не зала, но, судя по тому как держались, они были из «людей Моцарта», а не ключевыми фигурами.

Алла с Целестиной суетились у большого стола, «накрывали шампанское», как говорили в моей семье.

Им пошла помогать и Кирка. Её богатая курчавая грива «соль с перцем», тёмная с седыми нитями, невольно притягивала взгляд. Всё же в строгом облегающем платье она смотрелась куда лучше, чем в странных шалях. С подносом в руках, она пошла по залу, предлагая шампанское.

Пожалуй, единственная женщина, которую я не знала, вошла в зал после нас с Моцартом. Высокая, полная, как оперная певица, и величественная, как Екатерина Вторая, она остановилась на пороге.

В зале повисла мёртвая тишина.

Мужчины просто замолчали. А Марго вдруг побледнела, а потом выкрикнула, обращаясь к Моцарту:

— Как ты посмел её позвать? Как ты… — задыхалась она от гнева.

— Маргарита Владимировна, — смерил её Моцарт ледяным взглядом, сжав мою руку, чем дал понять, что всё хорошо. — Будьте добры, без сцен.

 Она осеклась. Хоть её обрамлённое рыжими волосами худое лицо розовее не стало. Сверкнув золотыми искрами в так хорошо знакомом мне перстне с авантюрином, она откинула длинные волосы за спину и уставилась на оперную диву с такой ненавистью, что не хотела бы я стоять по направлению этого взгляда — прожгло бы насквозь.

— Вы не поясните, Сергей Анатольевич, — исключительно вежливым, тихим и робким тоном потомственного аристократа поинтересовался князь Дмитрий, — чем мы обязаны столь внезапному приглашению?

— Конечно, Дмитрий Андреевич, — кивнул Моцарт, — именно для этого я здесь и стою. — Он повернулся к полной даме. — Проходите, Инга Петровна. Или как к вам лучше обращаться, Лилит?

Лилит?! И плевать, если лицо от удивления у меня вытянулось, всё равно все посмотрели на Марго, которая заржала дико и неприлично громко.

— Это что, имя или кличка кобылы? — едва не покатилась она со смеху, а потом вдруг резко осеклась. — Объясните мне, Христа ради, что она вообще тут делает и какое отношение имеет к этим господам женщина, которая…

Какими нелестными эпитетами Марго наградила даму, я прослушала, потому что Моцарт наклонился к моему уху и зашептал.

— Честно говоря, сначала я думал, что Лилит это Кира.

— Кирка? — я повернулась: та как раз предложила шампанское даме, и сходство их было разительно. Даже несмотря на то, что Кира была старше, а Инга полнее. Волосы Кирки вились, а убранные в узел на затылке волосы Лилит выглядели прямыми.

Они определённо были если не сёстрами, судя по разным отчествам, то близкими родственницами.

— Но потом понял, что любовница Нагайского ни за что не уступила бы пост главы братства двоюродной сестре. Мать Киры была прежней главой «Детей Самаэля» и прежней Лилит, её старший брат — отец Инги. Когда та состарилась, эта Новая Лилит узурпировала власть, — пояснил Моцарт, подтверждая мои догадки.

 — Похоже, её не сильно любят, — предположила я. И когда он многозначительно пожал плечами, куда лучше поняла почему за её дородным плечом стоит Химар, а смотрит эта Новая Лилит вовсе не на брызгающую слюной Марго, не на Кирку, что вручила ей бокал и отошла с подносом к столу, а на Целестину.

Лилит была ей явно недовольна, а Целестина смотрела на неё с брезгливым превосходством сильнейшей. Той, что могла куда больше и знала всё куда лучше, чем эта матрона с одутловатым лицом, провозгласившая себя главой тайного братства.

— Господа, — Моцарт привлёк внимание к себе и кивнул в сторону двери.

Там словно только его знака и ждали. В комнату внесли три мольберта. На них со всей осторожностью и уважением поставили три картины, прикрытые тёмной тканью.

— Не хочу ни в коем случае претендовать на ваши лавры, — обратился Сергей к Разумовскому, — но у нас сегодня тоже что-то вроде закрытого показа. Для самой изысканной и глубоко заинтересованной публики.

Он кивнул. Ткань синхронно сдёрнули…

Князь Дмитрий обомлел.

Разумовский восторженно охнул и, боясь дышать, пошёл к картинам.

— Вы позволите? — обернулся он к Моцарту.

— Само собой, — разрешил тот.

— Вы не много на себя берёте? — заскрипел зубами Шувалов.

— В каком смысле? — невинно удивился Сергей.

— Вы не имеете права выставлять мои картины.

— Ваши картины? — ещё невиннее приподнял брови Моцарт. — А я слышал они были украдены у некоего Вальда.

— Да, такая жалость, — кивнул князь Дмитрий, близоруко щурясь и цепляя на нос очки. — Отец был в трауре, когда узнал, что часть коллекции, восемнадцать, если не ошибаюсь, воистину бесценных шедевров украли, и они бесследно исчезли. Но я безмерно рад, что хоть малая часть нашлась, — последовал он вслед за Разумовским, что уже извлёк из кармана лупу и дрожащими руками, боясь прикасаться к полотнам, гладил торец неизменно любимых Дега «танцовщиц». Мне могло показаться, но, кажется, в его глазах даже блестели слёзы.

— У кого бы они ни были украдены, — казалось, графу свело челюсть, с таким трудом он проталкивал сквозь зубы слова, — у Вальда или из музея, они всё равно принадлежат мне.

— На каком основании, Андрей Ильич? — всё так же безобидно уточнил Моцарт.

Я, конечно, понимала к чему он клонит. И зачем уже открыл замок своей папочки адвокат. Но Моцарт вдруг резко развернулся к Лилит, которая взирая на всех сверху-вниз, словно её это не касается, невозмутимо пила шампанское.

— Или мы лучше спросим Ингу Петровну?

— К чему этот спектакль, Сергей Анатольевич, — скривилась она. — Дешёвый, бездарный спектакль. Ну мы же все взрослые люди, — она подошла к столу с небольшими, на один укус, бутербродами, и фужерами, искрящимися свежими пузырьками напитка, где стояла Алла. Взяла шпажку с канапе и развернулась. — Если у вас есть что сказать, просто скажите. Если желаете что-то узнать — спросите и я отвечу. — Она запила бутерброд шампанским и посмотрела на Моцарта. — У вас есть что мне сказать?

— У меня есть вопрос, — невысоко, на уровне груди подняла я руку, словно просилась к доске.

Женщина хищно улыбнулась, давая мне слово.

— Остальные предметы коллекции у вас? — спросила я.

Лилит подавилась. Закашлялась. И посмотрела на меня по-новому, с интересом.

— Конечно, нет, — она прочистила горло. — Зачем они мне! Они давно проданы, и возможно, уже не раз сменили владельцев. Договор есть договор, — она обратилась к Моцарту. — Ваш отец хотел справедливости, а мне просто нужны были деньги.

— Жадная тварь, — прошипела Марго.

Лилит даже бровью не повела в её сторону.

— Содержать огромный штат людей и финансировать незаконные исследования всегда дорого, а мы не благотворительная организация. Да что я вам рассказываю. Ваш фонд тоже обходится вам недёшево, правда, Сергей Анатольевич? — усмехнулась она.

— Сорок лет назад вам было максимум двадцать два.

— В двадцать два я познакомилась с Нагайским в двадцать три — с вашим отцом.

— Вы не могли в таком юном возрасте ничем управлять…

— Кроме хрена моего отца, — усмехнулась Марго. — Жадная лживая тварь.

— «Детей Самаэля» возглавляла мать Киры, — закончил свою фразу Моцарт.

— Совершенно верно. Главой организации была её мать, — мазнула она взглядом по Кирке. — Это была её забота кормить ораву дармоедов, возомнивших себя одарёнными и наделёнными уникальными способностями, — её только что не передёрнуло от отвращения. Выдохнув, она допила напиток одним глотком, словно это было не шампанское, а водка. Поставила на стол пустой бокал, взяла следующий. — А я хотела жить в своё удовольствие. Ни от кого не зависеть. Ни в чём не нуждаться. Но просто так никто не собирался делиться со мной денежками. Даже ворованными, как у твоего вонючего папаши, — выплюнула она в сторону Марго, а потом обвела взглядом собравшихся. — И мне приходилось угождать этим старым пердунам, крутиться там, где собирались они, любить то, что любили они, и делать, что скажут.

— Ну прямо Золушка, — парировала Марго. — Только ты, тварь убивала неугодных тебе людей. Детей, беременных женщин. Пусть всегда чужими руками…

— Ну почему же всегда, — хмыкнула та. — Но, знаешь, лес рубят, щепки летят.

Холодок пополз у меня по спине от того как она это сказала.

И он того, что я вдруг увидела.

— Щепки? — ужаснулась я. — Семилетний мальчик, сын Александра Вальда, которого во время ограбления задушили портьерой, он, по-вашему, был просто щепкой?

Не знаю, откуда я это взяла. Не знаю почему, глядя на её ручищи, вдруг увидела, как они затягивают на шее у мальчишки штору. Как он задыхается под плотной тканью, обтягивающей лицо, как пытается вдохнуть. Болтает ногами, пытаясь освободиться.

Всё поплыло у меня перед глазами.

— Жень! — подхватил меня Моцарт.

Кто-то тут же подставил стул. Мне подали стакан с водой. Кубик льда. Чьи-то заботливые руки протёрли им мои виски, шею… и ко мне вернулась ясность сознания.

— Никто не просил его просыпаться, — словно вся эта суета вокруг меня её не касалась, хмыкнула Лилит. — Никто не просил поднимать шум.

— Ты убила Оскара? — прозвучало тихо рядом со мной. Потом заскрипели колёса инвалидного кресла и прозвучало как раскат грома: — Ты, дрянь, убила Оскара?

Марго остолбенела.

Лилит выронила бокал. Он не разбился, упав на ковёр, и его тут же подняли из-под ног и убрали. Но, отдать ей должное, она оказалась дама не робкого десятка.

— Оскар! — хмыкнула она, с трудом скрывая ужас, перекосивший её лицо при виде живого Виктора Вальда. — Какой дурак дал такое громкое имя жалкому болезному сопляку?

— Ты сказала, он испугался и спрятался за штору, но шум поднимать не стал, даже не пикнул, поэтому ты просто показала ему, чтобы он молчал и прошла мимо.  Ты уверила меня, что было именно так, — угрожающе звенел его голос, эхом отражаясь в лёгком звоне хрусталя люстры и бокалов.

— Конечно, не пикнул. Он и не мог уже пищать. Так, дёргал слабыми ножками, да вдыхал портьерную пыль. У него ведь была аллергия на пыль, бронхиальная астма. Ты прекрасно это знал, Сатана. Да и судмедэксперт, что дал заключение о смерти, всё подтвердил: удушье, приступ астмы, — оскалилась она.

— Но это ты его убила!

— Ой, давай не будем, — скривилась Инга Петровна и едва заметно дёрнула головой в сторону Шувалова. Тот застыл каменным изваянием, но в том, что был замешан, не было сомнений. — Ты тоже поступил по-свински, Сатана. Мы договаривались, что ты отдашь мне всё, себе оставишь только эту мазню, — кивнула она на картины, — что принадлежала твоей мамаше. А ты прихватил и скрипку, и монету, и коробку с бумагами, а потом взял и… внезапно сдох, — засмеялась она нехорошо, истерично. — Совсем как твой слабенький братик. Только с пулей в груди. Ты же сдох, сволочь! — то ли смеялась она, то ли плакала.

— С тобой мы ни о чём не договаривались, — прошипел Вальд. Он встал с кресла. И на фоне его высокой фигуры и его праведного гнева, всё остальное словно померкло, поблёкло и потускнело в зале. — Ты увязалась за мной в Лондон. Якобы помочь, но теперь я точно знаю, что старалась не ради меня, — он повернулся к Шувалову. — Рёбенок-то чем тебе мешал, сукин ты сын?

— Мне нужны были только документы, — покачал головой граф, даже потряс испуганно, как старый козёл бородой, и попятился от женщины. — Она… Она сама.

— Я сама?! — тут же среагировала она. — Ах ты мудак! Ты должен был на мне жениться, должен был сделать графиней Шуваловой, ёбаный ты пидарас.

— А ты просто найти и привезти мне бумаги…

— Вот эти? — кивнул Моцарт адвокату.

Тот извлёк из папочки то, что столько лет хранилось в жестяной коробке. И Моцарт пригласил Разумовского, что стоял рядом с таким же потрясённым князем Романовым, открыв рот, ознакомиться с ними.

И я бы хотела слышать, о чём они говорят. Хотела видеть своими глазами крах графа Шувалова, который отныне станет никаким не графом, а просто старым пидарасом.

Но я видела совсем другое.

У меня было чувство, словно меня чем-то накачали. А ведь я не пила даже Киркин чай.

Но я видела.

Видела, как молодой и воистину красивый как дьявол даже в горе, Сатана метался по гостиничному номеру и рвал на себе волосы. Видела, как прятался за старым надгробьем на кладбище, когда в землю опускали маленький гроб. Видела словно своими глазами, как пил и плакал, всё в том же номере, заставленном чёртовыми картинами и прочим хламом стоимостью полмиллиарда долларов, на который он не обращал никакого внимания.

А потом как женщина, сильно похожая на ту, что нарисовала бабушка, отвесила ему пощёчину, и, вырываясь из рук мужчины, что её держал, изрыгала проклятья и вне себя от горя орала, что лучше бы он убил её.

«Я никогда тебя не прощу. Никогда, слышишь! Я всегда буду стоять у тебя за спиной, Виктор Вальд. И ни дай бог когда-нибудь у тебя родятся дети. Обещаю, нет, клянусь, я передушу их всех, одного за другим. Передушу собственными руками. Отпусти, Фил!», — дёрнулась она…

— Малыш, — испуганное лицо Моцарта словно вывело меня из транса. — Малыш, что с тобой?

— Он думал, что его преследует мачеха, безутешная мать и злобная ведьма, что поклялась отомстить за смерть сына, — подняла я глаза на седеющего Сатану. Тот опёрся на Аллу, бледный и суровый, как полководец, что с высоты взирает на исход битвы, в которой он победил. Сейчас они так были похожи с Моцартом. — А твоя мама, Серёж, уже была беременна тобой. И чтобы тебя, вас защитить, он инсценировал свою смерть и всю жизнь скитался. Мама Киры, тогда ещё глава братства, помогла ему скрыться и замести следы. Ей он отдал всё, кроме тех семи предметов, что спрятали в музее. Всё, что успела прихватить сама Инга в особняке Вадьда, она оставила себе. Но она похватала всякие глупости. Украшения (их не было в описи похищенного). Ту самую прядь волос Наполеона. Всё, что приглянулось ей, в ценностях она не разбиралась.

— Значит, его преследовала не мачеха? — спросил Сергей, подавая мне стакан с водой. — Выпей.

— Нынешняя Лилит, — ответила я, сделав большой глоток. Ласковые руки, что вытерли пот с моего лба, были руки Кирки. — Инга слышала их разговор с мачехой и решила использовать это. Она хотела забрать то, что взял Сатана, когда поняла, как продешевила. Нагайский в итоге умер. Шувалов тоже на ней не женился. Но смерть Виктора Вальда, как и смерть Таты были ему на руку — с ними было похоронено и его прошлое. Из чужого усыновлённого мальчика он превратился в законного сына графа, и эта история перестала его волновать.

— А потом граф поиздержался, старый лорд Вальд умер, объявилась Евангелина, я, даже не подозревая, какие секреты и деньжищи спрятаны в музее, — продолжил Моцарт. — Потом оказалось, что и отец жив. Но откуда ты всё это знаешь? — покачал он головой, глядя на меня.

 — Понятия не имею, — выдохнула я, чувствуя, что у меня совсем не осталось сил, и повернулась к Целестине. Как и Мо, теперь она тоже сидела передо мной на корточках. — Почему я всё это вижу? Кто такой Фил?

— Фил? — удивился Бринн. Он стал третьим, кто сел передо мной. — Может, Филипп? Это бывший дворецкий деда. Он приезжал к отцу в Лондон, в больницу. Тот звал его Фил. Кажется, он и сейчас живёт у отца.

 — Детка, ты, может, приляжешь? — немилосердно отодвинул его Сергей. — Давай, я тебя отнесу?

— И всё пропущу? Нет, — упрямо покачала я головой.

— Да здесь и пропускать нечего, — отмахнулся он. — Уже всё и так…

Но ровно в тот момент, когда он это сказал, что-то упало. Что-то очень тяжёлое.

Все собравшиеся в комнате разом ахнули.

А когда, хватившись за Моцарта, я встала, и выглянула из-за него, то он бы уже и хотел, но не успел закрыть мне глаза. Я это видела.

Как Лилит, или как бы её ни звали, каталась по полу, схватившись за горло, хрипела и синела на глазах. И как над ней дико, как сумасшедшая, хохотала Марго. На полу валялся очередной бокал, в это раз он упал не на ковёр, и разбился. А рядом… злополучный перстень Вальдов.

— Она всё же его открыла, — прошептал Бринн.

— Не смей брать его в руки, — остановил его Моцарт и оглянулся. — Кто-нибудь вызовите «скорую»!

— Поздно, — покачала головой Целестина. — Скорая ей уже не понадобится.

Женщину на ковре ещё несколько секунд трясло, а потом она затихла.

— Не смотри! — отвернув мою голову в другую сторону, прижал меня Моцарт к себе.

— Награда нашла своего героя, — развернулся Вальд и вышел из комнаты.

Это было последнее, что я увидела.

А потом меня накрыла спасительная тьма.