Глава 6. Моцарт

Тяжёлая дверь захлопнулась, и мы остались одни. Если, конечно, не считать камеру видеонаблюдения в углу под потолком.

— Ева? — сделал я шаг назад и упёрся в стену.

Святое дерьмо! Едва сдержался, чтобы не стукнуться с досады затылком.

— Только не говори, что не ждал, — усмехнулась она, качнув стройными бёдрами.

Всё такая же: высокая, длинноногая, со стянутыми в хвост на макушке огненно-красными волосами, с кошачьими зелёными глазами. Дикая. Бледная. Опасная.

Ну почему же! Ждал! Вот только никак не ожидал, что это будет она.

Это был короткий роман, любви моей... Это был красивый обман, игра теней, — упрямо зазвучала в голове старая дурацкая песня.

Ну, зачем она была связана с ней? Ну почему тот далёкий вечер, семь лет назад, навсегда связал пустой ресторан, её гибкую спину под моей рукой, кружащую за окнами метель и охрипший голос певицы, в сотый раз запевающей только для нас:

— К единственному нежному, бегу по полю снежному… По счастью безмятежному… тоскуя…

Евангелине было двадцать пять. Мне — тридцать три.

Я жаден, горяч, неистов. Она красива, умна, хитра, талантлива. Между нами не могло не заискрить. Не могло не вспыхнуть. Каждый вёл свою игру. Каждый знал, что у этой мимолётной страсти неизбежный финал: или я разобью ей сердце, или она разобьёт моё. И каждый хотел выиграть.

Я притворялся лучше. А может просто был сильнее.

Мы должны были улететь вместе. Но она приехала, а я — нет. Нет, на самом деле я приехал. Стоял и смотрел как она с волнением поглядывает на часы, потом с тревогой всматривается в летящую снежную крупу, потом в слезах рвёт на мелкие клочки моё письмо и бросает с трапа.

Она была молода, стройна, прекрасна. У неё были все шансы. Все — загарпунить меня в самое сердце. Заарканить. Окольцевать. И выиграть. Посмеяться и бросить, не приняв моё предложение. И я бы корчился как выброшенная на берег рыба, забывая её, разбиваясь о равнодушные острые камни, но… простил. Я был готов, что честолюбия в ней куда больше, чем чувств. Что играет она куда лучше меня. Смирился. Написал письмо. Купил кольцо. И со спокойствием человека, принявшего свою участь, приехал…

Но тот самолёт улетел без меня.

Совру, если скажу, что это далось мне просто.

В той победе был такой острый привкус поражения, что я не забыл его до сих пор.

И где-то в душе всегда знал, что за те её слёзы однажды придётся заплатить.

Только не знал, что иногда счета по всем долгам приходят одновременно.

— К далёкому и грешному… бегу по полю снежному… как будто всё по-прежнему… — улыбнулась одними губами Евангелина и в прах рассыпала шаткую надежду, что она простила. Я бы простил, но она затаила обиду. — Перейдём к делу, Сергей Анатольевич?

— Не возражаю, — согнул я ногу, уперев в стену и склонил на бок голову. — Семь лет назад ты представлялась страховым агентом, что разыскивает потерянную скрипку. Кто ты сегодня, Евангелина Неберо?

— Твой ночной кошмар, — прошептала она, нагнувшись к моему уху. — А по совместительству птица Сирин, приносящая дурные вести.

— Ну, что ж, спой, птичка, не стыдись, — пригласил я её присесть как радушный хозяин этой «однушки».

— Семь лет назад я заплатила тебе баснословную цену за скрипку Гварнери, — оглянулась она, пристроилась на краешек прикрученной к полу кровати и положила ногу на ногу. — И не задавала лишних вопросов, где ты её взял…

— Ну, насколько я в этом разбираюсь, страховой компании всегда куда выгоднее заплатить небольшую сумму тому, кто найдёт дорогой инструмент, нежели полную сумму страховки владельцу. А в мире нет ни одной известной скрипки, которая не была бы застрахована.

Именно поэтому красть такой инструмент ради наживы нет смысла — продать его невозможно.

— Именно так страховая компания и сделала. Поэтому мы и сошлись. В цене, — качнула она стройной ногой, давая понять, что я продешевил. Она перепродала скрипку настоящей страховой компании и нагрела на этом свои изящные лапки. Не буду её расстраивать, что знал. — Но у тебя было только одно условие.

— Чтобы владелец не знал от кого ты получила эту скрипку, — напомнил я.

— Совершенно верно. Но кое-что изменилось.

Я приподнял одну бровь, давая ей слово.

— Прежний владелец умер, — расстегнула она замок на сумочке, что висела у неё на плече. — А новый непременно хочет знать кто это мальчик, что закончил обычную советскую музыкальную школу, — достала она старую фотографию и протянула мне, — и катался с горки на футляре, в котором лежит скрипка стоимостью двадцать миллионов долларов.

— Дети, им разве объяснишь, — улыбнулся я, глядя на себя десятилетнего, в пальто с оторванной пуговицей, в зимней шапке набекрень. В руках у меня действительно был старенький футляр со скрипкой.

Что мама принесла мне потерянного Гварнери, мне и в голову не приходило. Я и слов таких не знал. Мальчуган со скрипочкой у подбородка, что пилил на ней гаммы на радость близорукого учителя, не подозревал ни о цене, ни о ценности инструмента, ни о том, откуда он взялся. Пока не вырос.

— И зачем эта информация твоему новому хозяину, госпожа частный детектив? Или у тебя есть какой-то другой, особый статус? Посол? Эмиссар? Парламентёр? Посланец? Кроме птицы Сирин, приносящей дурные вести? Может, легат?

Она усмехнулась.

Я и тогда догадался, что она из охотников за сокровищами, что называют себя детективами по поиску украденных ценностей, но по сути гробокопатели, то есть работают ради личной наживы. И сейчас, увы, не питал иллюзий почему прислали именно Евангелину: у неё ко мне личные счёты, и она мечтает поквитаться.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍В общем, в той жопе, что теперь называлась моя жизнь, в игру только что вступило ещё одно клацающее зубами чудовище, мечтающее откусить мне голову, и мои шансы выкарабкаться стремительно понеслись к нулю.

— Потому что этот мальчик вырос, — Ева встала. — И по неосторожности, или по глупости, а, может, в силу излишней самоуверенности решил наступить на хвост некоему гражданину Шахманову, от которого мой новый работодатель был очень заинтересован получить часть некой коллекции, что была украдена без малого сорок лет назад. Одним из экспонатов которой, кстати, и была та самая скрипочка.

Не совру, я даже с облегчением выдохнул.

Во-первых, потому, что благодаря Женькиным талантам и упорству теперь знал, что это за коллекция. Пусть не успел раскопать больше: и не до того было, и возможностей не хватило — сервера не работали, да и времени. Но я знал. И только что услышал, что её настоящий владелец, видимо, тот самый Александр Вальд, умер.

Во-вторых, потому что понял, что злые дяди, не получившие своих шедевров, знают не больше меня. Мой хитровыебанный папаша сумел хорошо запрятать концы в воду. И, наверное, не зря сорок лет петлял как заяц, раз эта история всплыла только сейчас. И не смерть ли Вальда послужила толчком? И теперь дяди хотят знать кто я, кто за мной стоит, как много я знаю, правда ли у меня есть то, что у меня есть. И, главное, как бы это отобрать. Прибрать к загребущим ручкам, а меня слить.

— Зачем же нам посредники в качестве какого-то господина Шахманова, если то, что надо твоему работодателю есть у меня?

— Хороший вопрос, Сергей Анатольевич, — усмехнулась Евангелина.

Она встала так близко, что я видел ложбинку между её грудок в вырезе миниатюрного платья. Чувствовал запах духов, тех самых, да, знакомых, не забытых, чего уж. Слышал её дыхание. И, наверно, должен был разволноваться. Но вместо этого ощутил лишь раздражение от этого дешёвого спектакля. Зверски бесило, когда во мне пытались пробудить инстинкты, словно мужик — это всегда примат, думающий членом. Да, физиология — сильная вещь, мы не можем контролировать рефлексы: член, может быть, и встанет, но думаю-то я всё равно головой куда его сунуть.

— Господин Шахманов обижен и требует сатисфакции? — сместился я в сторону, расправил плечи. Вырос над ней во весь свой немалый рост и слегка толкнул бёдрами. Девочка, я хоть и давно наигрался в эти игры, но тоже умею пользоваться и своими физическими данными, и их преимуществами.

— Это раз, — пришлось ей задрать голову, чтобы на меня посмотреть. Я сдержал смешок: а дыхание то у неё сбилось. Хоть она отчаянно не подавала вида. — И за ним стоят люди, которым мой работодатель мешать не будет. Это не его проблемы. А два: он не собирается платить за то, что может взять даром. За то, что ты сам ему принесёшь, если хочешь отсюда выбраться живым и невредимым.

Я улыбнулся. Ну что ж, бинго! Так я и думал.

— Без-воз-мез-дно, — прогнусавил я, — то есть даром, госпожа Неберо, получить утерянную коллекцию из моих рук мог бы только один человек — её настоящий владелец, к тому же потерявший при ограблении сына. В крайнем случае, его вдова, дети, внуки. Ты работаешь на его семью?

Она засмеялась. Громко. Заразительно. Фальшиво.

Подозрительно. Очень подозрительно.

— Я не имею права разглашать имя человека, на которого работаю.

— А я и не спрашиваю. Просто передай этому человеку, что даром, то есть в обмен на мою безопасность, было ровно до того момента как я увидел отблеск линзы оптического прицела, смотрящего на меня. В тот момент, когда пуля ударилась в грудь человека, что меня заслонил, акции твоего хозяина автоматически упали до нуля. А когда за мной закрылась вот эта калитка, — показал я на обитую железом дверь с глазком и «кормушкой» — окошко, через которое подавали еду, — а всё, что принадлежит мне, стало стремительно превращаться в пепел, начал крутиться счётчик. И чем активнее стараются меня нагнуть, мне плевать кто, Шахманов, те, кто стоит за ним, твой хозяин, или те, кто против него, счёт этот всё больше и больше. И когда я отсюда выйду — а я выйду! — я его предъявлю.

— У меня нет хозяев, я сама по себе, — передёрнула она плечиками.

— Правда? — хмыкнул я. — Это ж скольким надзирателям в этой тюряге ты дала, чтобы тебя сюда проводили с такими почестями?

Но то, что она не хотела говорить, я услышал. А, впрочем, и так уже знал: она здесь прежде всего ради себя, а уже потом ради того, на кого работает.

— Грош цена тебе как парламентёру, если ты не в курсе, что я давно не клюю на голые сиськи. Так что пусть твой хозяин подотрётся той картинкой, где он спит и видит, как нищий, никому не нужный, опущенный Моцарт на коленях несёт ему свои секреты и умоляет их взять. Передай ему — вот! — хлопнул я по бицепсу и резко согнул руку, выставив средний палец.

Она засмеялась. Громко. Заразительно. С претензией на искренность.

— Шут ты, Моцарт.

— Да, я шут, я циркач!.. Так что же!.. — пропел я басом, взмахнув рукой. — Пусть меня так зовут вельможи…

— Безумный, отважный, но шут, — покачала она головой.

— Да хоть клоун. Скажи своему хозяину, чтобы послов ко мне больше не присылал. Захочет поговорить — знает, где меня найти. Свидание окончено, — я пересёк камеру и постучал в дверь. — Охрана!

— Я слышала ты женат, — послушно пошла она следом, делая вид, что ей всё равно. Но, подозреваю, именно за этим пришла, а не за тем, чтобы озвучить мне условия сделки.

— Нагло врут, — улыбнулся я. — Я счастливо женат.

И снова этот смех. Звонкий. Смелый. И всё такой же натужный.

— А ты? — спросил я, когда она отсмеялась. — Замужем?

— Счастливо женат?  — словно не услышав мой вопрос, она подняла с койки Женькино письмо. Побежала по нему глазами, улыбаясь, кивая.

Я едва держал равнодушную мину. Едва справлялся, чтобы не вырвать лист у неё из рук, не заскрипеть зубами, не сжать кулаки. Останавливало меня только одно — письмо уже читал цензор, а, значит, его может получить кто угодно. У зэков нет ничего личного.

— Ты так усердно старался всех убедить, что с этой девочкой у вас всё по-настоящему, что даже женился?  — перевернула она лист, читая дальше.

— Неужели зря? — делано удивился я.

— Зря, — отвела она руку с письмом в сторону и посмотрела на меня. — И чем сильнее ты старался, тем меньше тебе верили. Эта же та самая девочка, чья мать работает в том же музее, что и твоя? Какое чудное совпадение!

— Бывает, — невинно пожал я плечами.

— Та самая, что случайно из знатного рода Мелецких-Стешневых? Правнучка княгини, внучка знаменитой художницы. Чья семья регулярно отдыхает в Италии на озере Комо на бывшей вилле их бабки, знакомой с Муссолини? Дружит с хозяином небольшого швейцарского часового заводика в Люцерне? Как я умилялась этой историей, когда узнала, что ты спёр наследницу знатного рода прямо в день её совершеннолетия. Так боялся, что тебя опередят?

Я демонстративно оглянулся.

— Да вроде очередь из женихов не стояла.

Она проигнорировала шутку. И лицо её ожесточилось.

— Ну глупышка понятно, влюблена, — небрежно бросила она письмо на пол, — кто бы сомневался, что ты её очаруешь. Но раз она до сих пор пишет тебе такие проникновенные письма, значит, ещё не знает, как жестоко ты над ней посмеялся?

Теперь не улыбались даже её губы. Пронзительно зелёные глаза смотрели холодно. Я точно знал почему. И мне тоже стало не до смеха.

— Слухи о моём бессердечии сильно преувеличены. Я приехал, Ева. Приехал тогда в аэропорт.

Она сложила руки на груди, давая мне слово.

— На тебе было пальто, что ты сшила по лекалам прабабушки. И шарф, что подарила умирающая от лейкемии подруга. Ты всегда надевала его, на счастье. Он был разноцветный радостный и подходил ко всему, кроме…

— …кроме этого пальто, — добавила она, нахмурившись.

Но я был уверен: не дрогнула. Не убедил.

И что бы сейчас ни сказал — убедительнее бы не стал.

Она желала отмщения, расплаты. Возмездия.

Ни истина, ни справедливость её не интересовали.

— Я стоял в старом здании аэропорта, что тогда только начали перестраивать, — всё же сделал я ещё одну тщетную попытку. — Как раз напротив. Помнишь, там такое было? Тёмное, заброшенное. Сейчас его уже открыли. А у частного самолёта, суперджета с острым носом, у которого стояла ты, был красный хвост с белой надписью. Я приехал, Ева.

Я почти слышал этот вопрос, что повис в воздухе: Тогда почему?

И уже готов был сказать: Не знаю!

Клянусь, тогда я не знал почему так и не спустился. Почему так и остался стоять, сжимая в руке коробочку с кольцом.

Но она не спросила.

И хорошо. Я бы соврал.

Потому что сейчас знал: просто это была не Она.

— Зря ты думаешь, что победил тогда, — встала она в проёме наконец открывшейся двери. — Ты потерял больше.

— Возможно, — вздохнул я.

— Нет, совершенно точно. И… я не замужем, раз уж ты спросил, — улыбнулась она и посмотрела, словно сомневалась: сказать или нет?

Не сказала. Смерила взглядом. Усмехнулась. И вышла.

Проклятье!

Я стукнул кулаком в стену, едва с грохотом закрылась дверь.

И бил, бил, бил, пока на побелке не стали оставаться кровавые следы, а костяшки уже саднило так, что я с трудом терпел.

Мне надо выйти отсюда! Выйти во что бы то ни стало! Или я потеряю самое дорогое, что у меня есть — именно этого я теперь боялся больше всего — моё Солнце.

Я поднял Женькино письмо, прижался к нему губами, вдыхая запах бумаги.

Упал на шконку. Невидящими глазами уставился в строки.

И вдруг, словно сквозь них, в том месте, где моя девочка писала про свой день рождения, увидел лицо человека, с которым разговаривал её отец, когда мы танцевали.

«Коротышка в дорогом костюме с приличным брюшком и блестящим носом, что был похож на Пьера Безухова», — описала его Женька, когда гадала кто же её «жених».

Но я видел не его, а того, кто стоял рядом, был раза в три старше двадцатилетнего Толстовского героя, не так добр и простодушен, высок, статен, породист и скорее сошёл бы за постаревшего Болконского.

И он смотрел не на Женьку, а прямо на меня.

Гость господина Разумовского, что представил нас друг другу на показе, меценат фонда князя Дмитрия Романова, на чей благотворительный бал мы не пошли, владелец того самого маленького часового заводика в Люцерне, о котором словно вскользь упомянула Ева… Андрей Ильич Шувалов.

Я видел его за свою жизнь несколько раз. При разных обстоятельствах.

Кажется, я знал таинственного работодателя Евангелины.

И, кажется, мой ответ ему не понравился…