Глава 7. Евгения

«Сергея перевели в общую камеру. Господи, в общую камеру…» — всё повторяла я, меря шагами гостиную в квартире родителей. Эти новости пришли от адвоката только что.

— Это же плохо?

Не в силах сидеть, я ходила вдоль шкафов с безделушками, бабушкиных картин, тяжёлых портьер на окнах, у одного из которых, меланхолично подпирая плечом косяк, стоял Иван и хмуро смотрел на такой же хмурый осенний город.

— Да, — как обычно исчерпывающе ответил Иван.

— Так я и думала, — кивнула я.

Повернула, огибая большой овальный стол, вокруг которого стояло ни много ни мало, а двенадцать старинных, обитых зелёной кожей, настоящих гамбсовских стульев. И пошла дальше, вдоль стены с портретами своих знатных предков, боясь даже спросить, чем. Я знала и так: у Моцарта было столько врагов и такой непримиримый характер, что в СИЗО он легко наживёт себе новых.

Антон был у Целестины. Диана в школе. Руслан, обложившись ноутбуками, строил какую-то нейтронную сеть, и мы боялись даже дышать в его сторону. А я после университета взяла с собой к родителям Ивана, только чтобы снова не ругаться с отцом.

Честно говоря, я бы не приехала совсем, но меня попросил о встрече Барановский. И не придумал ничего умнее, чем назначить её у моих родителей. А сам опаздывал уже на двадцать минут.

 — Ванечка, может, чайку? — водрузила мама на консоль — маленький пристенный стол с узкой мраморной столешницей, букет, что купил по дороге Иван.

— Спасибо, Елена Григорьевна, — в третий раз отказался он от приглашения.

С того дня как Эля очнулась, а Диане сделали странное предсказание он стал как-то особенно задумчив. Или это началось раньше, когда посадили Моцарта? Или чуть позже, когда к нам переехала Сашка?

У меня было стойкое ощущение, что он хочет что-то мне сказать, но поговорить всё не получалось.

И очередного скандала с отцом избежать тоже не удалось.

— Ты должна развестись, — категорически заявил мне отец полчаса назад.

Пригласил в свой кабинет. И поставил ультиматум.

Первый раз, в день похорон дяди Ильдара, он был не мягче.

— У тебя должна быть нормальная жизнь. Сколько ты собираешься ждать этого зэка, которому грозит двадцать лет за убийство твоего дяди?

— Столько, сколько надо, — одарила я отца взглядом, что мне достался от него. Непримиримым. Жёстким. Волевым. — Тот, кого ты зовёшь моим дядей, хотел меня изнасиловать. И, клянусь, если бы могла, я воткнула бы тот железный штырь, которым защищалась, ему не в ногу, а в глаз. Ты и от меня бы тогда отрёкся и звал убийцей?

— Конечно, ты защищалась. Но… — он скептически поджал губы.

— Что «но»? Думаешь мне показалось? А он просто хотел поправить трусики своей крестнице. Так, видимо, надо расценить, когда он загнул меня на стол и задрал платье.

Отец скривился так, словно лизнул тухлый лимон. Была бы воля моего благочестивого папа̀, он бы и уши заткнул: так ему было неприятно, так не хотелось этого слышать. И так упрямо не хотелось верить, что всё это правда.

— Думаешь, я вру?

— Нет никаких доказательств… — начал было он.

— Значит, мои слова для тебя не доказательства? — крикнула я прошлый раз.

— Ты как с ума сошла со своим Моцартом, — нервно снял он очки, бросил на стол, даже не уложив в неизменный футляр, сегодня. — Думаю, ради того, чтобы его оправдали, ты бы и не такое придумала.

— Интересно, и как эта ложь может повлиять на ход расследования, если у меня даже показания не брали? — проводила я отца взглядом, когда, поднявшись с рабочего кресла, он пошёл заводить свои чёртовы напольные часы с боем. — Я его жена, я имею право не свидетельствовать против мужа. Какой смысл мне врать тебе?

— Тот же самый, Солнышко, — приторно мягко прозвучал его голос.

— Не зови меня больше Солнышко! Не смей! — выкрикнула я. — Твоё Солнышко умерла, когда ты продал меня тому самому Моцарту, в чьих услугах ты так отчаянно нуждался, и от которого так легко отмахнулся сейчас, когда он в беде. А он и тогда заступился за меня, и сейчас сел лишь потому, что меня обидели. Но о чём я! Что ты знаешь о том, чтобы защищать тех, кто тебе дорог! — я вышла, хлопнув дверью.

Сегодня меня трясло. До сих пор, хотя отец, выйдя буквально следом за мной, уже уехал. Ещё трясло, как бы бодро я ни расхаживала по гостиной.

Прошлый раз я целый день проплакала. И не пошла к маме, зная, что поставлю её в сложную ситуацию: выбрать между дочерью и мужем. Тем более, не я ли уговорила её с ним не разводиться. Я поехала к Сашке.

И в тот день окончательно поняла, что она мне сестра.

Она одна меня и поддержала, и буквально приказала не сдаваться.

— Пойми, им трудно принять, — имея в виду родителей, мерила она шагами гостиничный номер, — что человек, которому они доверяли, любили и ценили оказался подлым гнусным типом. Вором, лгуном и насильником. Их бы в тюрьму посадили из-за Сагитова, они бы и тогда не поверили. А на похоронах было столько уважаемых людей, о первом помощнике прокурора наверняка говорили проникновенные речи — не удивительно, что они винят человека, который его убил, а этого мерзкого козла считают невинно погибшим ягнёночком.

— Лучше бы я его убила, а не Сергей. Пусть бы меня посадили. Без Моцарта всё рушится, а я ничего не могу с этим сделать, — рыдала я. — Только подписываю и подписываю чёртовы бумаги, что мне приносят и приносят его директора, юристы, управляющие. Все эти взрослые умудрённые опытом дяди и тёти идут ко мне, потому что он всё оставил на меня. Все доверенности. Все права. Всё! А я по сути кто? Никто!

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Она улыбнулась.

— Ты его жена, дурочка. Хоть я до сих пор не могу в это поверить. Но, черт побери, — Сашка покачала головой, — он тебя любит. Он тебе доверяет. Он в тебя верит. И ты не имеешь права сдаваться. Только не сейчас. Никого не слушай! Особенно нашего трусливого отца. И прекрати реветь — не разбивай мужу сердце! Ему и так трудно. Держись! Ты ему нужна, как никто другой.

 Вытирая слёзы, я пыталась услышать в её словах ревность, обиду, фальшь, но она, чуть не устроившая истерику в аэропорту, увидев нас с Сергеем вместе, звучала так чисто, сильно, искренне и преданно, словно всё для неё изменилось. Может, потому, что Сашка ждала ребёнка. Может, потому, что, наконец, ушла от мужа. Может, по каким-то другим причинам, о которых я пока не догадывалась…

Я посмотрела на Ивана. И остановилась.

— Всё, домой! — хлопнула ладонями по столу. — Сколько можно ждать.

— Он приехал, — повернулся Иван от окна.

И буквально через минуту запыхавшийся потный Барановский ввалился в гостиную.

— Прости. Прости за опоздание, Солнышко, — обнял меня Михаил. — Такие пробки сегодня на дорогах. Протянул руку Ивану, — Михаил Барановский, муж Александры, сестры Евгении.

— Иван Артемьев, — коротко пожал его пухлую руку мой неизменный телохранитель и встал рядом.

— Простите, вы не могли бы оставить нас одних. Это все же сугубо семейный разговор, — скользнул Михаил по Ивану выталкивающим взглядом и повернулся к маме, внёсшей в комнату поднос с чаем. — О, спасибо, спасибо, Елена Григорьевна. Не откажусь. Совсем замотался сегодня.

— Как ты любишь, Мишенька. И пирог, и вареньице, — накрывала мама на стол.

— Простите, не услышал ваш ответ, господин Артемьев, — с удовольствием заняв стул, обернулся Барановский, когда мама вышла. — Или, может, вы не по…

— Я понял. Но это исключено, — убедительно качнул головой Иван.

Его синий взгляд буравил Барановского недобро.

— Вот как, — изумлённо-недовольно похлопал тот ресницами, когда я подтвердила, что Иван останется. — Ну что ж, тогда начну с хороших новостей. Я нашёл способ как вытащить Сергея Анатольевича из… — он деликатно кашлянул, словно говорит о чём-то неприличном, о чём в этом доме говорить не принято, — затруднительного положения.

Пусть мне категорически не понравилось неожиданное высокомерие, с которым Барановский обращался к Ивану, я превратилась в слух. В нюх, в зрение, в средоточие всех органов чувств, боясь пропустить хоть слово, хоть всхлип его потёкшего от горячего чая носа, ловя и запах истомлённой в пироге рыбы, и вид чаинок, кружащих в хороводе на дне его чашки.

Он сказал, что может вытащить Сергея из тюрьмы.

Сейчас он был для меня Царь и Бог.

— Есть один уважаемый член Совета Федерации, что в данное время по состоянию здоровья находится на лечении, — довольно сёрпал душистым напитком Михаил, кратко излагая суть дела. — И это очень нам на руку.

— Это чем же? — всё так же хмуро спросил Иван, пока я пребывала в некоторой прострации, осмысливая сказанное.

 — Это даёт некий задел по времени... — воровато оглянулся Михаил и понизил голос. — Ведь, как я понял, с финансовой стороной вопроса возникли небольшие трудности?

Я ни хрена не поняла суть процедуры и как он собрался озвученное обстряпать, — всё же в политике и устройстве власти я не разбиралась совсем, — но едва сдерживала радость, уже безоговорочно веря, что всё у Михаила получится.

— А это, видимо, плохая новость, — явно не разделял Иван мой оптимизм. — Что нужны деньги. Счета Сергея Анатольевича арестованы.

— Нет, нет, деньги есть, — буквально подпрыгнула я. — У меня есть. Сколько надо? — отмахнулась от едва заметно покачавшего головой Ивана.

Испачканной вареньем вилкой Барановский написал на ободке фарфоровой тарелки цифру. И тут же стёр.

— Ничего себе, — выдохнула я.

Количество нулей остужало.

А мне казалось того, что оставил мой щедрый Фей на счету — это просто несметные богатства. Оказалось, впритык. То есть совсем впритык, даже с учётом того, что часть этих денег принадлежит отцу. Я их не отдала. Хотела швырнуть ему в лицо. Но пока не успела. А ведь нужно ещё на что-то жить, платить за квартиру, прислуге, адвокату, да мало ли на что могут понадобится деньги. Ещё и Сергей категорически запретил тратить мои средства на него. Только в крайнем случае.

 Но это же был крайний случай?

— Это не наш вариант, — покачал головой Иван, правильно оценив выражение моего, боюсь, побледневшего лица.

В такие моменты он мне до жути напоминал Моцарта. Особенно когда встал у моего плеча и, пользуясь тем, что мама принесла ещё какие-то яства с пылу с жару и Барановский отвлёкся, шепнул: «Ты слишком заинтересована. Не показывай вида. И не давай ему лишней информации».

Я хотела возразить, что это же Мишенька, что мы с ним друзья, родня, что я сто лет его знаю, но перед глазами возникло лицо другого друга, дяди Ильдара, пинающего меня на полу, и осеклась.

— Есть другие предложения, Михаил? — спросил Иван.

Приветливо улыбнувшись маме, Барановский проводил её глазами, а потом заметно скис. С видом резко насытившегося человека он бросил вилку, отодвинул тарелку с недоеденным куском.

— Ну-у-у, я уже объяснял Сергею Анатольевичу, — вздохнул он.

— Сергея Анатольевича здесь нет. Но есть его жена, — стоящий за моим плечом Иван сейчас как никогда напоминал рыцаря на страже королевы. — И она хотела бы услышать, что вы пришли не с единственно возможным вариантом.

— Нет, ну, можно, конечно, попробовать уговорить кого-нибудь отказаться от своего мандата добровольно. Или скажем, если вмешается лично президент, ведь по новым законам тридцать членов парламента — назначаемые лично им должности, — засмеялся Барановский, словно это его так развеселило, что к нему вернулся аппетит. Он довольно облизал ложечку и полез в вазочку с вареньем. — Он может кого хочет уволить, кого хочет назначить. Тогда, спору нет, — причмокивал он ягодкой прозрачной от сиропа клубнички, — никто не посмеет возразить. Но, — поёрзал на стуле, — тогда вопрос встанет в половину суммы.

— А эти полсуммы на что? — спросила я как можно равнодушнее. Училась на ходу.

— На голосование. Когда прокуратура поставит вопрос о снятии юридической неприкосновенности, боюсь, не все захотят поддержать неизвестного им сенатора.

— Справедливо, — кивнул Иван.

— Ну, думайте быстрее, — Михаил опрокинул остатки чая в рот, выплюнул чаинку, бросил на стол салфетку. Встал и улыбнулся мне ласково. — Солнышко, можно тебя на минутку? Простите, Иван, мы по личному вопросу, — потянул он меня за локоток к выходу.

Я наивно подумала, что речь снова пойдёт о Моцарте.

Но, остановившись в глубине длинного коридора, он заговорил о Сашке.

— Солнышко, прости, что я тебя вмешиваю, — кашлянул Михаил, словно у него запершило в горле. — Но ты, наверное, в курсе, что Саша от меня ушла.

— Да, — как учил меня Иван, воздержалась я от пояснений, что, так и просились на язык: «Конечно, ведь она живёт у меня. И она беременна. И разводом занимаются юристы Моцарта».

— Ты не могла бы, — снова кашлянул он, — ни в службу, а в дружбу, организовать нам встречу.

И я снова чуть не выпалила: «Говно вопрос!». Но что-то меня остановило. Даже насторожило.

В этот раз не убедительный шёпот Ивана «не давай ему лишней информации», а заискивающий голосок самого господина Барановского, это его нетерпеливое переминание с ноги на ногу, суетливые движения, которыми он крутил на пальце обручальное кольцо.

— Я… Мне… — заикалась я. — Мне надо сначала поговорить с Сашей.

— Конечно, конечно, Солнышко, я понимаю, — кивнул он.

И так стало его жалко, когда он обречённо повесил голову.

При Иване он был агрессивно-важничающим, таким суетливо-храбрящимся, агрессивно подчёркивая своё привилегированное положение в этом доме, а, может, и вообще своё положение, значимость. Но сейчас я видела настоящую тоску. И неподдельную грусть.

Кто бы мог подумать, но я чувствовала то же самое. Только Сашка ушла от него сама, а нас с Сергеем разлучили. Но разве это важно: Михаил любил Сашку, я любила Мо. И разлука нас убивала.

— Миш, — я погладила его по плечу, первый раз так по-панибратски, — мне очень жаль.

Он ткнулся в моё плечо лбом и так тоскливо вздохнул, что у меня сердце оборвалось.

— Есть ещё вариант, — сказал он тихо. — Мне кажется, если бы ты поговорила с отцом, — он поднял голову. — Ведь он тоже действующий сенатор. То я мог бы…

— С отцом?! — перебила я. До меня доходило как до утки, что именно Михаил предложил. И буквально парализовало от ужаса, когда я поняла, что должна попросить отца отказаться от своего кресла в Совете Федерации в пользу Сергея. После всего, что он мне наговорил. После всего, что я от него услышала…

— Твой отец мне обязан, — пояснил Барановский. — И даже, не побоюсь этого слова, должен. Денег. Много. Он занял, когда покупал особняк. Но, если это поможет вернуть жену, я готов простить ему долг. Я даже сам с ним поговорю и предложу.

— А это может тебе помочь? — опешила я.

— Твой муж сказал, что вернёт мне жену, — невысокий, полненький, он взмахнул руками как упитанный лебедёнок с подрезанными крыльями, что не может взлететь, — если я помогу ему выйти. И я сделаю что угодно ради неё.

О, чёрт! Я выдохнула.

Чёртов Моцарт! Так вот почему он взялся помогать Сашке. Вот почему поселил её в свой блядский номер «1221». Вот почему приставил охрану. Он, как всегда, знал, или предвидел, что может сесть, поэтому подстраховался. Сашка пришла к нему сама. Но теперь он использует её как наживку. Как средство давления на Барановского.

И умело, надо сказать, использует.

Первый раз я не знала восхищаюсь им или ужасаюсь.

Первый раз не понимала радоваться, что он такой умный и хитрый, или возмущаться, насколько подло поступает. Или он знает секрет как заставить Сашку вернуться к мужу? Как заставить её полюбить этого некрасивого коротышку, для которого на ней сошёлся свет клином? Или, главное, всё же выбраться из тюрьмы, а там они пусть сами разбираются?

Я бы и дальше хлопала глазами, но в дверь позвонили, а мама крикнула из кухни:

— Солнышко, открой, пожалуйста!

— Миш, я с ней поговорю, — кивнула я и побежала открывать.

Иван молча проводил меня глазами.

— Андрей Ильич, — отступила я в прихожую, распахнув дверь перед господином Шуваловым. У нас в семье его называли «граф Шувалов». Но каждый раз, когда я слышала это «граф», вспоминала бабушку, что его почему-то не любила и всегда презрительно фыркала: «Граф! Этих Шуваловых как конь наёб, поди пойми кто из них граф, а кто так».

— Евгения Игоревна, — степенно поклонился статный пожилой мужчина.

Я не испытывала к нему никаких особых эмоций, как и к большинству отцовских влиятельных знакомых. Меня удивил тот факт, что граф нанёс визит, когда отец уехал, но я вежливо промолчала.

А граф положил трость. Снял перчатки. Бросил на спинку стула сырое от дождя пальто. И, перевесив трость на сгиб локтя, проследовал за мамой, что освободилась и вышла его встретить.

«Он приехал к маме?» — ещё больше удивилась я, провожая их глазами.

Но у меня в кармане зазвонил телефон и — граф Шувалов, разговор с Барановским — всё отошло на второй план, когда адвокат сказал, что мне разрешили свидание с мужем.