Глава двадцать третья. А теперь все дружно позовем Снегурочку!

– Положи под перину, – ответили звери и вздохнули. Я понесла «снежный лаваш», в который можно заворачивать сосиску или шаурму. В этот момент возле башни послышался странный звук. На подоконник, словно коровья лепешка упала снежинка, оставшись внушительным сугробом. Я заглянула вниз, понимая, что башня – не самая высокая, а трудолюбия мне не занимать. Я села за следующую снежинку. За окном было слышно, как идет снег! Причем, шел он натурально. – Покажи! – потребовали зрители, втайне надеясь на мои таланты. – Одну минутку, – высунула я язык от усердия, выводя ледяными ножницами узор. – Старается, – с надеждой переглянулись звери. А я с усердием маньяка вырезала еще один предвестник апокалипсиса. – Вот! – развернула я листочек. Это снежинкой можно было убивать. Я посмотрела на нее и заметила, что она получилась поинтересней предыдущей! Хищная снежинка вызвала у зверей подобие улыбок. – Ну, еще немного и получаться начнет! – переглянулись Метелица и Буран. – Ты, главное, не отчаивайся! Для очистки совести я будила чувство прекрасного. Говорят, что в каждой женщине есть такое. Но, видимо, оно сдохло, раз не просыпалось уже целый час. «А он говорил, что утру пройдет…», – вертелись в голове мысли. – «Ага, прошло! Как же!». И от этого на душе было как-то странно. Какая-то необъяснимая, нежная тоска накатывала на сердце, словно прибой. Я стала с нетерпением ждать того момент, когда волна тоски откатывалась обратно в глубины души и даст мне покой. Хотя бы на пару мгновений. Следующей снежинке срочно нужна была бабушка. Чтобы она говорила ей: «Хорошей снежинки должно быть много!», и «Пока толстая снежинка тает, худая растает!». И называла ее «прынцессой». Отъевшаяся, словно на бабушкиных пирожках, она с изяществом бегемота пролетела перед глазами. – А это только на замок распространяется? И его окрестности? Или на весь лес и деревню? – озвучила я вопрос, терзающий мою несчастную совесть. – Везде! – сообщили мне звери. Видимо, они уже были не рады, что показали мне такой чудесный способ избавиться от любовной тоски. Я осторожно разворачивала следующую снежинку. Она напоминала жертву маньяка, вооруженного до зубных коронок! И вот она и ее сестры по несчастью пролетали в окне, вперемешку с предыдущими лавашами. Глядя на следующее творение моих очумелых ручек, меня бы убила любая воспитательница детского сада, а потом уехала бы на скорой в отдельную палату. Я опасливо посмотрела в окно, видя, как сверху вниз пролетаю коровьи лепешки снега. Наконец-то я отважилась спросить, выковыривая на бумаге треугольнички и кругляшки. – А где Елиазар? – спросила я, старательно пытая снежинку. – Я бы хотела с ним поговорить по поводу моего заточения. Просто сугроб набирался не так быстро, как я надеялась. Звери переглянулись. – Мы звали его… – заметил Буран. – Он так и не явился. Я хотел, чтобы он знал, что ты проснулась. – Ах, не придет, – усмехнулась я, чувствуя себя искусительницей древнего божества. – Что ж… Я посмотрела на «снежинище», решив не резать ее дальше. Ничего-ничего, после того, как такая снежинка ему в голову прилетит, он явится сюда. И тогда мы поговорим на тему: «Ляжь, поспи и все пройдет!». Чувствуя себя злобным террористом, взявшим в заложники весь лес, я продолжала резать снежинки. И главное, что ни разу не повторилась! Я вспомнила, как в детском саду, воспитательница вздыхала и говорила, что таких снежинок, как у меня не существует. Я тогда огорчилась. Ну, что Зоя Павловна! Хорошо смеется тот, у кого в руках ледяные ножницы. Прошло еще полчаса. Сугроб еще чуть-чуть приподнялся. Я стала честно халтурить. И резать по две-три одинаковые одновременно. Звери смотрели на меня с подозрением. Они подозревали, что у меня есть скрытый талант. Но он настолько скрытый, что я все никак не открываю его. – И вот еще! – засунула я под перину десяток снежинок. – Может, отдохнешь? – предложили мне, глядя жалобно-жалобно. – А кто вместо меня, Снегурочки, снежинки резать будет? А? – удивилась я, клацая ножницами. – Фредди Крюггер? Мои снежинки пора было ставить на вооружение. И присваивать им максимальную степень опасности. Или вполне можно было запугивать соседей, и проводить репетицию радиационной зимы. Жертвы маньяка с ножницами перекочевывали под перину. Что творилось на улице, я даже боялась смотреть. Мне казалось, что лес придется откапывать. – Жаль, что Елиазар не придет, – заметила я, вырезая очередную елочку. Я резала снежинки весь вечер. Ну и выдержка у мужика! Мне казалось, что он втайне надеялся, что однажды я научусь вырезать маленькие красивые снежинки. Теплилась в его душе надежда. Поэтому он и не являлся. – Помогите! Спасите! – донесся до меня женский голос. – Чив-чив-чив, – слышались голоса воробьев, которые летели в сторону моего окна. Их внезапно смело снежинкой. – Ой, – перепугалась я, бросаясь к окну и раздвигая рукой сугроб. – Чив-чив-чив! – пискляво орали воробьи. – Ну и дерьмовые погоды! – басом заметила Марфуша. Или Аленушка. – Что случилось? – удивилась я, видя, как стая влетает в замок. – Чивовек! Чивочек! Чичивек! – пищали воробьи, атакуя меня словно таежный гнус. – Снегурка, – послышался недовольный бас. – Снегурка? – удивилась я. – Что снегурка? Мне пришлось выслушать писклявую истерику, как в первый раз, чтобы добиться ответа. – В лесу! – рявкнул бас. Мне казалось, что успокоительное пьет только один воробей. – Какая снегурка в лесу? – удивилась я, глядя, как воробьи вылетают в окно. – Откуда в лесу снегурка? Или… Я присела. Мир на мгновение перестал существовать. Просто растворился в завываниях вьюги. Снегурка, значит… Он снегурку еще одну создал… Я собрала руками сарафан, нервно и гордо сглотнув. Если бы боль в сердце можно было передать словами, то это были бы очень нецензурные слова. – Помогите! Спасите! – послышался далекий-далекий крик. Скрипнув зубами, я подошла к окну. – Опять люди бабу в лес притащили, – вздохнул Буран. – А лучше б ме-е-еду… – С чего это они кого-то в лес притащили? – спросила я, чувствуя, что от сердца отлегло. – Ты видала, что за окном творится! Думают, что это Карачун разбушевался! – прорычала Метелица. – Вот и привели ему девку замерзать! Чтобы задобрить! Чтобы снег не насылал! Только они не в курсе, что Карачун тут и рядом не стоял. Это дело моих золотых рученек, из попы растущих, но все-все-все умеющих. Я подошла к окну и увидела, что на поляну выходят люди. Они просто таранят сугробы, таща за собой легко одетую девушку. Все были такие нарядные, красивые, веселые…Но хрустальный дворец они явно не видели! – Как и положено, двенадцать верст от деревни! – послышались голоса. Ансамбль народной пенсии и румянца, утаптывал снег, распевая свадебные песни. Одна только невеста околевала в легком нарядном сарафане. Ее подтащили к огромной елке, украшая все вокруг лентами. – Тебе, чтоб снег прекратилси-и-и! – слышались голоса с повыванием. – Помилуй нас! Вот тебе девица – раскрасавица! Чтобы сердце твое задобрить! Не для нас она больше песни петь будет, а для тебя. Не наши глаза радовать, а твои! Отдаем тебе девицу, а ты снега поменьше вали, а то померзнем мы в избах своих! Обычно мне дарили кружку или блокнот. Впервые в жизни мне подарили живого человека. – Ты смотри, морозушку ублажай, лаской и любовью! Чтобы на нас не серчал! – поучали замерзающую девушку. – Вы что творите! – возмутилась я, глядя на бедняжку. – Не слышат они тебя! – заметил Буран. – Он что? Девушками жертвы принимает? – ужаснулась я, глядя на то, как трепещут на ветру разноцветные ленты, украсившие елку. И как поникла несчастная девица, привязанная к толстому стволу. – Нет, это люди так решили, – послышался голос Метелицы. – Они сами придумывают, сами расплачиваются! Понапридумывали, что тепла Карачуну надобно. Женского. Вот и притащили девку из деревни! Красавицу выбирали! Чтобы задобрить! – А с чего они решили, что тепла ему не хватает? – возмутилась я, не сводя глаз со странного и страшного ритуала. – Видать, твой снег увидали! – послышалось ворчание Бурана. – И решили, что сгубить их Карачун хочет! – То есть, это я виновата, что девушку на смерть обрекают? – ужаснулась я, выгребая снежинки из-под матраса. Снег становился все слабее и слабее. Я выгребла почти все, оставив горсть чужих снежинок. – Видали! Нравится девка наша красавица Карачуну! – послышались радостные крики людей. – Прекратите! – орала я, свешиваясь с окна. – А ну быстро вон отсюда! Я напоминала Тетю Зою, которая имела привычку свешиваться с окна, налегая на него огромной грудью и разгонять соседских детей, вести разговоры с подругами, узнавать, что где и почем! – А ну быстро прекратите, шаболды! – крикнула я голосом Тети Зои, в надежде, что меня услышат. – Я вам сейчас руки-ноги повыдергиваю! Будете у меня все девочками бегать! Я кричала так громко, что у самой уши закладывало. – Сейчас тетя… эм… Снегурочка спустится! И уши вам оборвет! – кричала я. У тети Зои получалось! В этот момент двор пустел. Даже алкоголики бежали в сторону гаражей. Не говоря про обычных детей, решивших, что вот-вот наступит полный воспитательный Ван Гог! Но не помогало. Либо они меня действительно не слышали из-за дворца. Либо… Впрочем, тут каждая минута на счету! – Пустите! Живо! – приказала я, бросаясь к двери. Но ни Метелица, ни Буран за мной не успели. – Карачун сказал, ступишь за порог – беда будет! – крикнули мне вслед. Я сбежала вниз по ступеням, слыша песни и уговоры. Бедная! Неужели ее обрекли на смерть? – Чтобы снег прекратился, а то всю деревню завалил! – причитали люди. Их голоса становились все громче и громче. Я выбежала, а следом Буран и Метелица, растерявшиеся от такого, не успели сыграть план перехват. Вылетев из дворца, я увидела, как трепещут заиндевелые ленты. Как натоптана песнями-плясками целая поляна возле елки. А под елкой сидит несчастная, серо-белая девушка. Даже на ресницах у нее был иней! Я развязала веревки, стащила ее на снег. Голова безвольно повисла на плече. Признаков жизни она не подавала. На ней была белая, каменная заиндевелая и промерзшая рубаха. Ее что? Водой поливали? В растрепанных волосах застыли снежинки. Ее косами можно было отбиваться от волков в зимнем лесу, как нунчаками. Ими привязывали ее к сосне, поэтому они топорщились. Одна из них обломалась. Я держала в руках косу и понимала, что шампунь для секущихся кончиков еще не придумали! Отбросив косу, я стала стягивать с себя шубу. – Так, девочка! – растерялась я, видя почти труп. Долго же ее по лесу таскали! – Держись! – прошептала я, укутывая ее шубу и пытаясь растереть белоснежные руки. – Держись, хорошая моя! Покрытые инеем ресницы дрогнули, показывая, что все не напрасно. Ресницы дрогнули, пока я растирала ее своей шубой, жалею, что у меня нет теплого питья. Только сейчас я заметила, что девушка действительно удивительная красавица. Мы с ней напоминали две фотографии. Я – «до», а она – «после». Красивое, почти сошедшее с картин лицо, огромные глазища, красиво очерченные губы, из которых вырывалось слабое дыхание. От тепла ее губы стали расцветать алым. Иней на ресницах стал таять, а глаза, цвета морской глубины открывались… – А все мои проклятые снежинки! – прошептала я, видя, как на руках угасает несчастная девушка. – Это я виновата. Ее бы в тепло! А где его взять? Так, погодите! – А иди-ка ты, милая, к Лешему! – крикнула я на нее, вспоминая теплый очаг и проигранных белок. Только я успела шубу свою с нее сдернуть, как девка исчезла. – У меня тут что?!! – послышался крик на весь лес. – Гостиница?!! – Мотель! – крикнула я, видя, как откуда-то из лесу взлетает стая ворон. – Да ты с ума сошла! Мне Мизгиря с головой хватает! Усе конфеты сожрал! Чем я теперь людей кормить буду! Зайцы какать не успевают, как он конфеты трескает! – кипятился Леший, но уже где-то рядом. – Хоть бы кто грамоту мне написал на Мизгиря! Уже ничего не надобно! Просто грамоту! – Почетная грамота, – усмехнулась я, вспоминая проделки Лешего. – Вручается образцовому лешему нашего района! За занятое первое место в конкурсе «Задолбал года!». – Вот шутишь, да? – послышался скрип коряги за спиной. – Хорошо смеется тот… – У кого зубы есть, – продолжила я, зевнув. Зато девка отогреется! Нет, ну здорово я придумала! Теперь Леший обязан о ней позаботиться. – Ты там расширяйся! – засмеялась я. – Налаживай гостиничный бизнес! У меня на твою избушку большие планы! Я уже собиралась возвращаться во дворец, как вдруг услышала: «Семен!!! Старый пень! Ты где?!». Судя по тому, что я слышала, голос был женским. И подозрительно знакомым. – Швырк, швырк, – слышалось в тишине заснеженного леса. – Чив-чив-чив! – налетела на меня стайка воробьев, атакуя информационным мусором. – Лешему конец! – послышался бас. Стайка тут же вспорхнула на ветку и расселась, словно обычные милые птички. Одна птичка, сидящая рядом со второй, встрепенулась и нахохлилась и попыталась отпрыгнуть. – Куда намылился? А греть меня кто будет? – послышался бас. – Сегодня твоя очередь! И птичка придвинулась обратно. – Аленушка? Марфуша? – удивилась я, глядя на плюгавенькую пичужку. – Малуша, – послышался бас. – Очень приятно, – кивнула я, глядя на Малушу. – Семен! Старый хрыч! – слышался голос уверенной в себе женщины. – Ты где?! – Прошу тебя, – внезапно зацепилась за мою шубу ветка. – Снегурочка, милая, я очень тебя прошу… Не говори жене, что я – Леший. Она этого не переживет. У нее сердце слабое! – Семен! Если ты еще живой, найду и убью! – слышался голос той, которая знала наш номер наизусть. Интересно, как она попала сюда? Наверное, так же, как и я! – Я не шучу! – послышался швырк-швырк по снегу совсем близко. – Найду и убью! С елки упал снег. На поляну вышла укутанная дама, таща за собой надувную ватрушку. Там были одеяла и еще какая-то дребедень. – Я очень тебя прошу, – скрипел пенек рядом, протягивая ко мне свои веточки. – Пусть домой возвращается! Скажи ей! В руках у супруги Семен Семеновича был фонарик на батарейках. Его свет шарил по елкам. Как будто первое место, где может оказаться Семен Семенович – верхушка ели. – Семен!!! – заорала она. – Вот попомни мои слова! Если ты сейчас же не отзовешься, я тебе туалетную бумагу подавать не буду! И очки твои клеить тоже! И канал переключать! Как смотрела свой сериал, так и буду смотреть! Фонарик высветил меня. Я едва не ослепла, видя, как лупит мне в глаза прожектор. – Семен! Я очки дома забыла? Это ты? – с подозрением спросила несчастная жена Семен Семеновича. – Нет, кажись, не ты! – Я прошу тебя… – скрипнул пенек. – Слышь, девка ты или парень, не вижу! Ты мужичка здесь не видал? – заметила укутанная в несколько пуховиков жена Семена Семеновича. – Такой плюгавенький… В куртке теплой! Ой, не вижу без очков! Семеном зовут… – Видела, – усмехнулась я, с вожделением глядя на ватрушку и фонарик. – Ты что? Сдать меня решила? – послышался перепуганный голос Лешего. – Вот такой невысоконький? Да? Облезленький? – послышался голос дражайшей супруги. В нем было столько надежды, что мне снова очень-очень захотелось найти Носка. – А то его искали-искали… Даже девушка пропала в лесу! Потом девушку искали… Так и не нашли! Как в воду канула! Так все и бросили! Не может быть! Это же я! Значит, меня тоже искали? Вот что значит неудачный поцелуй на морозе! – И я вот сама решила его найти! Звала-звала! – на меня смотрели близорукие глаза боевой бабушко-единицы. Я лично с ней не общалась. Это делали кураторы поиска. Но что-то мне подсказывало, что Лешему стоит переехать в другой лес. И как можно скорее… – Где ты его видала, девонька? – спросила супруга Носка, кряхтя и таща за собой целый воз. – Эм… Да вот, неподалеку… – отмахнулась я. – Значит, я успею его догнать и убить! – кивнула бабушка. В этот момент дерево рядом проскрипело так жалобно, что даже бабка прищурилась. – Он же ушел, таблетки свои не взял, что доктор прописал! Вот я все несу! Она открыла одеяло, а там была целая гора таблеток. – А то вдруг ему плохо станет? – продолжала супруга Носка, проваливаясь в сугроб. Дерево опять проскрипело. И я поняла. Лешему уже плохо. – Он же у меня болезный, – сетовала бабка. – Давление у него скачет! А еще недавно врач сказал, что у него … белочка! Ах, у Лешего белочка? Ничего себе! – Лежит себе и про каких-то белок бормочет. Я же сразу скорую вызвала. Сказали, что белочка! Я ему говорю, не пей! А он что? – жаловалась супруга Лешего, которая не подозревала, что «старый пень» – прямо в точку. – А он говорит, что не пьет! А я ему вообще не пей, родненький! Я же о его здоровье забочусь! Найду – убью! – послышалось сопение. – Он же у меня запорами страдает! Вон сколько таблеток выписали! Как возьмет детскую книгу про лес, так и засядет на четыре часа в туалете! Я ему говорю, выходи! А он отмахивается! Ну я ему и говорю, что к доктору пора! – Ой, кошмар-то какой! – причитала я, идя рядом. – Не слушай ее, – скрипели деревья. Но, кажется, понимала их только я одна. – Это я на картинку смотрел. По лесу скучал! – А еще у него проблемы с почками, – вздохнула жена, пока я впряглась в ватрушку. – Постоянно стонет: «Почки, мои почки!». Вот и прописал ему доктор! От почек! Очень хорошее средство! Мигом почки лечит! Только начинаешь заваривать, а они уже почти как новенькие! Я еще даже не процедила, а почки уже болеть перестали! – У меня почки не набухали! А уже почти май был! – проскрипело ближайшее дерево. – У всех, значит, набухли, а у меня нет! – И ревматизм у него! Постоянно ныл ходил, что лапы ломит! – причитала бабушка. – Это у елей от снега лапы ломит! Обламываются под тяжестью! – скрипел Леший. – А как он ночью стонет! Норку ему подавай! Хотя мужик он уже все! Доктор сказал, что все, – сокрушенно вздохнула супруга. – А ему … тьфу ты! … норки всякие снятся! – У меня мышиных нор не хватает! – проскрипел Леший. – Мышей у меня восемь тысяч девятьсот штук… Ой, уже девятьсот восемьдесят. Погоди! Информация устарела! Девятьсот девяносто… – А однажды про сучок плакал. Говорит, что теперь с сучком-то делать? А я ему говорю, что возраст уже! – сетовала бабушка. – Куда ж тебе сучок – то нужен? – Это у меня дерево любимое заболело. Ветку кто-то обломал! – скрипнул пень, мимо которого мы шли. – Что ж я без него делать буду? – всхлипнула бабушка. Она остановилась и разревелась. – Кто ж мне еще жизнь отравлять будет? И старость? Как зашла в дом, а там никто диваном не скрипит и не кашляет! Тапками никто не шоркает! «Ась-ась!», – не переспрашивает! Газету никто не отбирает! Кружки чистые! Лекарствами не пахнет! Найдите его, прошу вас… Не могу я без него! Всю жизнь вместе прожили… – Прости, Леший, – выдохнула я тихо-тихо. – Но так с женой нельзя! – Ты что творишь! У меня ж там… – послышался ужасный скрип. – А идите-ка вы к Лешему! – крикнула я. – Ты чего это! – возмутилась супруга, как вдруг она исчезла. Повисла тишина, которая вдруг разразилась такими криками: «Ах, вот ты где, паразит! Я тут, значит, весь лес прочесываю! А что это за шаболда с тобой! А ну марш отсюда! Так я и знала! Не просто так тебе норки снятся! Ишь, молодую нашел!». Я вжала голову в плечи, радуясь, что Носки наконец-то нашли друг друга. – Ну, я тебе еще припомню! – скрипнула старая колода. – Ой, Снегурочка! Припомню!