Глава двадцать пятая. Снегурочку заказывали?

Я стояла и не верила своим глазам. Белла Болеславовна выглядела так, словно собралась на войну с грибами. – И вы смирились с тем, что ваш муж – Леший? – удивилась я. – Да хоть пень- колода! Живой? Живой! – махнула рукой в варежке мужественная женщина. – Лучше б домовым был! Сидел бы дома, смотрел телевизор, чесался бы на всю комнату и пердел луком! Я в своей жизни такого повидала, что ничему не удивляюсь! Я же его специально в город забрала в молодости. Чтобы всей деревней искать не приходилось. А то его уже искать стали, чтобы прибить ненароком. Помню, бабка одна мне говорила, что-то не так с твоим мужем! Вечно одежу навыворот носит, в лес уходит. Но кто ж ей верил? – Что мне нужно сделать? – спросила я, представляя рыдающую невесту. Я бы не выдержала, когда мужик через слово другую бабу вспоминает! – Мы тут на праздник Снегурку заказать решили! Не боись, расплатимся! Мы тебя в гости пригласим! На Новый Год Семен Семеновича, – отозвалась Белла Болеславовна. – Новый Год Семен Семеновича? – удивилась я, вспоминая хитрую скрипучую корягу. – Новый Год Жизни Семена Семеновича. Я его год назад чуть не убила, когда опять умелся! Даже скорую вызывать пришлось! – Не может быть! – округлила глаза я. – Мне! Давление так шибануло, что прямо чую, помру! – махнула рукой Белла Болеславовна. – У него в году шесть дней рождений! Подарков не надо! Не заслужил! А вот помощь понадобится! – Хорошо, я попробую помочь! – кивнула я, понимая, что из-за криков Лешего в лес никто не ходит. Боятся! Белла Болеславовна была из тех женщин, с которыми лучше дружить. Ей был не страшен ни черт, ни сам Леший. Мне казалось, она табун на скаку остановить могла и в избе горящей суп доваривать. По сравнению с Семен Семеновичем, Белла была дамой крупной. И сразу понятно, кто кого в семье давит авторитетом. – Тебе надобно так сделать, чтобы мужик при воспоминании о тебе вздрагивал и прятался. Что хочешь в избе делай, только чтобы когда я говорила «Снегурочка» этого паршивца из –под кровати веником выметать пришлось , – деловым голосом сообщила жена Лешего. – Как схватила, как зажала. Я тебя научу! Чтобы аж: «Тетенька, пусти меня!» было. Поняла? – Может, не надо? – предложила я, не желая гоняться за мужиком, размахивая любовью. – Давайте мы с невестой поговорим? А? – Да толку! Чуть слово ей, так она в слезы! Она же, узнав про Снегурочку, сама в лес напросилась. Думала, так она больше жениху приглянется. И он вернется к ней! – махнула пушистой варежкой Белла Болеславовна. – Ой, устала я с ними, как на заводе три смены отпахала! – Хорошо, а если что-то пойдет не так? – отпиралась я, чувствуя, что к приходу Елиазара обзавелась неприятностями на всю снежную попу! – Что может пойти не так? – удивилась Белла Болеславовна. – Боишься, что … того? Не бойся! Я в молодости шпалоукладчицей работала! Когда ночью домой ходила, все мужики к ногам моим падали. Алкоголики приставучие и маньяки настырные! – А если не поможет? – упиралась я до победного. – Поможет, поможет! – махнула рукой Белла Болеславовна. – Я тебе говорю! Поможет! Веди себя как пьяная Снегурочка на празднике! А сама меня под локоток. Может, и правда помочь? Когда у тебя жизни меньше месяца осталось, то почему бы за это время не помочь другим? А заодно и отвлекусь. – Понимаете, – осмотрелась я, не желая показывать свои таланты. – У меня как бы муж есть. Карачун. Вы понимаете, масштабы неприятностей, если что-то пойдет не так! – А он понимает масштабы неприятностей за то, что он с тобой сотворил! Семен Семенович уже свое получил! И этот получит! – махнула рукой Белла Болеславовна. – Я в свое время в собесе работала. А потом кондуктором в трамвае! Не боись! Я не могла представить ее юной и хрупкой девушкой. Мне казалось, что она родилась суровой шестидесятилетней дамой. И первыми ее словами было: «Граждане! Передаем за проезд!». Не успела я моргнуть, как очутилась возле избушки Лешего. Ее замело снегом почти по самые окна. В окнах горел свет. – Я салат из шишек сделала! Пальчики откусишь! – вела меня суровая Белла Болеславовна, открывая дверь так, словно дала кому-то в морду. Только сейчас я заметила, что в доме Лешего все было шиворот-навыворот. Даже дверь открывалась не наружу, а внутрь. Посреди избы стоял стол с маринованными молодыми ветками елки, в качестве коронного блюда. Порезанные молодые шишки напоминали колбасную нарезку. Словно орехи в шоколаде в вазе были насыпаны… лешачьи конфеты. – Привела! – усмехнулась Белла Болеславовна, а я краем глаза увидела поникшую девицу, сидящую на лавке. И Мизгиря, который чуть не бросился на меня. – Может, нужно было подготовиться? Порепетировать? – спросила я, понимая, что меня впервые заказывают на корпоратив. – Садись! – пригласила Белла Болеславовна, пока виновник торжества, Леший, сидел, как первоклашка на уроке. Я и сама чувствовала себя неуютно. Меня посадили по правую руку от Мизгиря. По левую сидела его невеста. Белла Болеславовна собственноручно сдвинула стол так, чтобы все могли насладиться салатом из шишек и уселась на скрипучий стул. – Как там мой братец, Лель? – спросил едва слышный голос в повисшей тишине. Девица глаза подняла на меня, чтобы тут же опустить. – Сильно злится? – Нет, – отмахнулась я. Мне еще Леля не хватало! Уж лучше бы люди в лес гурьбой повалили, чем вот это! – Ну? – спросила Белла Болеславовна. – Че не едим? Под ее суровым и колючим взглядом хотелось вести себя, как примерная девочка. Может, в глубине души во мне и жила веселая и развратная Снегурочка, но под пристальным взглядом мне очень хотелось вести себя прилично. Вот так прилично, словно меня пинком выпустил институт благородных девиц. Мы посидели немного. Есть шишки в маринаде я не стала, так же как и салат из иголок, хотя другие его нахваливали. Белла Болеславовна хмурилась, пока я пыталась отстраниться от влюбленного Мизгиря. – Ты когда буянить начнешь? – прищурилась Белла Болеславовна. И тут же громко заявила. – Снегурочке не наливать! А то она уже вон какая пьяная! – Эх, – вздохнула я, понимая, что потом мне будет стыдно, но недолго. Но так и не решилась. Передо мной стояла какая-то настойка на травах, видимо, из лешачьих закромов. – Снегурочке не наливать! – выразительно смотрела на меня Белла Болеславовна. – Она сейчас буянить начнет! Да, Снегурочка? – Да, – отвечала я, не зная с чего начать «буянить». В уютной избушке было немного жарковато. Особенно, когда к тебе прижимается огромный захмелевший чужой жених. – Все! Со Снегурочки достаточно! – грозным голосом заметила Белла Болеславовна, намекая, что давно пора разнести тут все и похоронить репутацию под ближайшей елкой! «Елиазар меня убьет!», – стучалось в голове, пока я прикидывала, как бы начать беспредел. «Я тебя голыми руками задушу!», – намекала Белла Болеславовна, доедая шишку. «Я помогу!», – читалось во взгляде несчастной Купавы. Если Елиазар был далеко, то Белла Болеславовна очень близко. Я чувствовала, как Мизгирь уже обнял меня двумя руками, как вдруг решила. Пора! И тут же схватила его за центр управления эротическими приключениями. И потянула к себе. Опешивший Мизгирь, явно не ожидавший, что в тихом омуте наготове сидело столько чертей, округлил глаза. – Иди ко мне, малыш! – сгребла я Мизгиря, обещая забыть это все как страшный сон. – Эх, скучно что-то! Ну что? Как дела? Рассказывай? Мизгирь посмотрел на мою руку, потом на меня. Кажется, ему не очень верилось в то, что тихая скромница способна на такие вещи. – Эх, жаль, музыки нет!– стукнула я кулачком по столу. Получилось неубедительно, но все же! – Давненько я на столе не отплясывала! Через пять минут под дружные визги я топтала драгоценными сапожками салаты и закуски, пытаясь сплясать канкан. Белла Болеславовна хлопала громче всех и кричала на «бис». Я же пыталась отбросить ногу в сторону остолбеневшего Мизгиря. – Иииих! – завизжала я, снимая шубу и вертя ее на пальце, как пропеллер вертолета. Шуба сметала все на своем пути: оленьи рожки, пучки трав, поганки и мухоморы и шапку Мизгиря. Посуда падала на пол, а я уже разошлась на всю катушку. – Ой, я как расшумелась! Я же говорила! – причитала Белла Болеславовна, пока Семен Семенович сидел с открытым ртом. – О! Мужик! – обрадовалась я, прыгая со стола на Мизгиря. Его невеста отшатнулась от меня, как от бешенной. «Обеими руками обнимала!», – вспомнилось мне. Мизгирь тут же понял свои ошибку. И устремился к той, которая обнимала его только руками, а не ногами! Скамейка перевернулась, Купава успела отскочить, как я и герой, передумавший стать любовником, завалили стол. – Куда же ты! Любимый! – тянула я Мизгиря за бороду. – Не покидай меня! Мизгирь уползал на четвереньках, решив оставить мне на память клок красивой бороды. – Ну, все-все, – утихомиривала меня Белла Болеславовна, пока я для приличия спела еще неприличную частушку. – Снегурочке уже пора! Я глянула, видя, как Мизгирь льнет к счастливой Купаве. А меня за шубу вытащили на улицу. – Ну, – опустились мне на плечи тяжелые руки шпалоукладчицы. – Спасибо тебе! Я с Семен Семенычем поговорю! Больше пакостей тебе он делать не будет! – Спасибо, – вздохнула я, надевая свою шубу и ковыляя в лес. – Лес, домой верни ее! – послышался голос Беллы Болеславовны. – Ну надо же! Получилось! Эх! Я моргнуть не успела, как очутилась возле хрустального дворца. Если возле избушки была ночь, то здесь стоял день. – Ты где была!!! – бросились на меня Метелица и Буран, вылетая из дворца. – У леших на дне рождения! Действительно дно. Ходить не рекомендую! – ответила я, но звери тут же помрачнели. – Звали, а он не пришел? – спросила я, чувствуя, как внутри все переворачивается. Мне ничего не ответили, лишь опустили головы. – Думали мы тут, пока тебя не было. Может, и правда прикипел к тебе? – заметила Метелица, поднимая морду и стряхивая с себя снег. – Никогда такого не было, чтобы вот так вот Елиазарушка уходил и не приходил. – А теперь возвращаться боится. Сердце твое ранить не хочет! И себя терзать, – проворчал Буран, пока я смотрела на снежинки, которые закружило в вихре. – Но мы в этом мало что понимаем, – мотнула головой Метелица. – Мы же не люди! Я собиралась идти во дворец, как вдруг услышала рожок. Началось! – Он каждый день ходит сюда! Думали, раз тебя нет, то перестанет, но … – потоптался Буран. – Уж я его как пугал, уж Метелица как пугала! И метель, и буран насылали, а он все равно здесь! – Лель! – яростно продирала я кусты. – Тебе что сказали?! Играй в другом месте! – О, Снегурочка, – рассмеялся Лель, пока вокруг него оттаивала целая поляна. – Весну тебе принес! Лови букет! В меня бросили букетом, который я поймала. И тут я увидела, как цветы покрываются изморозью и льдом. – Лель! Беги! – крикнула я, теребя мертвый букет и чувствуя, как позади меня нависает огромная ледяная тень. Букет поник и превратился в обжигающий даже меня лед. Я отбросила его в ужасе. Тяжелые шаги несли смертоносный холод. Мне на плечо легла тяжелая рука. Изморозью сверкнула роскошная вышивка на шубе. – Что же ты забыл в лесу, пастух! – послышался рев, от которого даже у меня мурашки побежали. Студеные ветры, словно вырвались на волю после долгого плена, бушевали, вымораживая все вокруг. В них носились сумасшедшие снежинки. Дерево рядом покрылось льдом, сочные травы и яркие цветы покрылись изморозью. Обледеневшие травы обламывались под натиском ветров. Пастух стоял в подпоясанной легкой рубахе, которую пронзал ветер. – Елиазарушка, – взмолилась я, хватаясь на роскошную шубу. – Я прошу тебя, Елиазарушка… Не тронь… Прошу тебя… Но ледяное сердце не слышало мои мольбы. Я цеплялась за шубу, заглядывая в суровое лицо и серые глаза. – Весну показать хотел Снегурке твоей, Карачун, – прикрыл лицо рукой Лель.– Которую она не увидит! – Показал? А сейчас я покажу тебе зиму, пастух, – прорычал Карачун. – Последнее, что ты увидишь! – Умоляю, – плакала я льдинками. – Он ничего плохого не сделал. Я обернулась на Леля, роняя льдинку слезы. И тут послышался рев. От этого жуткого рева, я испуганно прижалась к роскошной шубе. На поляну вышел огромный медведь. Он был даже больше Бурана. Черный, страшный со светящимися глазами. Тут «Ванечкой!» не отмашешься. Нужно прикидываться сразу дохлым. И облегчиться перед «смертью», чтобы уже наверняка! Страшный рев снова разорвал вой стужи. – Это …. Это…. Тоже бог? – спросила я, видя, насколько огромен медведь. – Это Велес, – послышался голос пастуха. Он сжал дудку. – Скоро Велес обернется, и придет весна. Огромный страшный медведь встал рядом с Лелем, ломая замороженные травы. Мы стояли друг напротив друга. Бог против бога. Послышался страшный рев, которому что-то ответила стужа. А потом меня дернули, и мы стали уходить. Один раз я обернулась, видя, что пастух с медведем тоже уходят. Лель обернулся и крикнул. – После Красной Горки в лес не ходи, Снегурка! Смерть тебя ждет! Огненное колесо! Я почувствовала, как меня прижала к дереву огромная рука. – Что? Позабавилась с пастухом? – послышался голос, в котором было столько ревности, что мне стало страшно. – Неужто он сердцу мил стал? Я положила руку поверх его руки, глядя в серые глаза. – А ты ревнуешь? – спросила я, вспоминая замерзший букет. – Неужели цветы весенние краше узоров снежных? – послышался голос, а я чувствовала, как сердце вздрагивает от звука его голоса. – Неужели простой пастух с дудкой и цветами милее того, кто с ног до головы может осыпать тебя драгоценностями? – Зачем мой букет разрушил? – спросила я, роняя льдинку – слезу. – Не увижу я весны по воле твоей. Дай хоть на букет полюбоваться. Мою руку сжали так, что она чуть не хрустнула. – Неужто не прошло? Неужто сердце еще болит? – огромная рука взяла мои руки в свои. Вместо ответа я сжала его руку изо всех сил. – Как снежинка тает на ладони, так и ты таешь в моих глазах, – послышался страстный шепот. – И я ничего не могу с собой поделать… Я даже не знала, что ответить, чувствуя, как огромные ручища сжимают мои хрупкие ручки. – Негоже древним богам смертную любить,– слышался голос. – Не гоже беречь ее, как хрупкую снежинку… Не гоже ревновать ее к смертным… Ты ведь это понимаешь? Я не ответила, опустив глаза. Каждое его слово, словно невидимая волна расходилась по моему телу. – Может, ты слова заветные знаешь, как сердцу сказать об этом? – слышался тихий голос. – Я вот слов таких не знаю… И как мне смотреть на тебя, зная, что потеряю? Скажи мне, как? Я вспомнила Лешего. Вот женился он. Все время в лесу пропадал. А там и жена состарилась. Ему-то что? Ему вечность. А ей всего – ничего. Всю жизнь то работала, то его искала! А потом неожиданно взяла и состарилась. Небось, раньше красавицей была. – Знаешь, – ответила я, гладя его руки. – Наверное, беда богов в том, что они мыслят вечностью. А люди мыслят мгновением. Ну нет у нас вечности в запасе… Нет ее! И никто нам ее не подарит. Вот и мыслим мы одним днем. Сегодня мы есть, а завтра нас нет. И ничего. Живем и радуемся. Собираем мгновения, ведь из них она и состоит. Жизнь. – Пойми меня, – послышался голос, а мою руку приложили к своей щеке. Мне даже на цыпочки пришлось встать. Елиазар молча смотрел на меня. – У тебя был такой шанс прожить три месяца счастливо, – прошептала я, гладя пальцем его щеку. – Но ты не захотел… А тут уже счет на дни пошел… – Снегурочка, – сжали мою руку с такой силой, что я закрыла глаза. – Уходи, улетай, – попросила я, высвобождая руку. – Можешь не приходить больше. Считай, что попрощались. Вы, боги тихую вечность предпочитаете яркой вспышке счастья. Нам, смертным, этого не понять. Так что отпусти… Меня сгребли так, что я чуть не задохнулась. – Что значит, не понять? – послышался шепот возле моих губ. – А мне каково всю вечность о тебе вспоминать? Ты об этом подумала? И правда. Об этом я не подумала. Может, и правда ему было бы легче, если бы он думал, что я люблю другого. Ему еще вечность жить. А мне тут совсем чуть-чуть. А там, того и глядишь, позлиться и пройдет. Другую Снегурочку встретит. Сколько их еще будет у него! Вот с ней и утешится. Не я – первая. Не я – последняя в его вечности! – Я Леля люблю, – выдавила я из себя, как-то не очень убедительно. Но почти правдоподобно. – Неправда, – послышался голос, а меня сжали в руках. – Не любишь. Если бы любила, то к нему бросилась! А ты ко мне прижалась! – Нет, я люблю Леля! – настаивала я. Где-то, видимо, вздрагивал пастух. – Не любишь, – отвечали мне, проводя рукой по моей шубе, словно мечтая снять ее. – Нет, люблю! – упрямо настаивала я. Весь лес уже был в курсе моей личной жизни. – Не любишь, – смотрели мне прямо в глаза. Мне казалось, что на меня бульдозер наехал. – Зачем ты мне врешь! – Люблю, – уперлась я, чувствуя, как по щеке скользит предательская снежинка. – Не любишь, иначе бы не обнимала, – послышался голос. – О, ты меня не знаешь, – помотала я головой, понимая, что мы слишком близко. – Не любишь, иначе бы не вздрагивала и не плакала… – шептал голос.