Глава девятая. Потетешкай зюзю

Я уже выбивалась из сил, понимая, что срываюсь на плач и сползаю по его груди, обессилив от злости и слез. Удары становились реже и слабее. У меня не было даже сил, чтобы ударить его, как следует. Такое чувство, что я пытаюсь сделать перестановку и сдвинуть тяжелый шифоньер, приколоченный к полу. Меня подхватили одной рукой и не дали стечь на пол. – Ненавижу, – сквозь слезы прошептала я, глядя ему в глаза. – Если бы вы знали, как я вас ненавижу… – Все? Выплакалась? – спросили меня, грубовато прижав к себе. В недоумении, я застыла, чувствуя, как огромная лапища возит меня лицом по драгоценностям. Я чувствовала, что у меня не щека, а морковка на терке. – Полегче стало? – снисходительно спросил Карачун. – Ну, поплачь, поплачь. Все вы плачете… Да не все моими подарками разбрасываются… Чем не угодил? Серебра мало? Золота мало? Камней драгоценных мало насыпал? – Пу-пустите! – простонала я, понимая, что еще немного, и мне понадобится пластическая операция. Я вырвалась и отшатнулась, путаясь в чужой шубе. – А на счет людей, – послышался голос. Взгляд его тут же стал суров. – Даже не упрашивай. Пускай замерзнут все. Чтобы другим неповадно было. Чтобы трижды подумали, перед тем, как в лес зимой идти… Меня отмело на пару шагов. Я никогда не чувствовала такой стужи. От него расходились студеные ветра. – Ой, че там творится? – послышался голос Бурана. – Вот, сейчас ветра разгуляются. Будет им наука. Он смотрел в окно, а меня относило ветром в сторону стены, где уже сидела волчица. – Хочешь спасти людей? Перед лаской он не устоит… – послышался тихий голос волчицы. В вое разгулявшихся ветров я его едва слышала. – А где мне ласку взять? – растерялась я, сражаясь с лютым ветром. У меня в лесу пока не было знакомых ласк. Ни ласк, ни хорьков, ни куниц… – Лаской его, лаской, – тихо убеждала волчица, тревожно поглядывая и поджимая уши. Сама метель боялась гнева хозяина. – А ласка точно выживет? – удивлялась я все больше и больше. – Просто жаль зверьком его мутузить! – Поласкай его, – шептала перепуганная волчица. – Давненько он у нас так не лютовал. – В чем? – спросила я, чувствуя, как меня просто сдувает с места. – В чем я должна его полоскать! Мне кажется, она сейчас взвоет! – Поласкать, нежить! – подсказывала волчица. – Какая нежить? О чем ты? Какие зомби? Зачем мне их стирать! – не понимала я, борясь с ветром. – Да скажи ты уже нормально! Что делать! – Приголубь его, – сдалась волчица. – Какие зомби – голуби! – я едва не плакала. Мало того, что тут еще ветер, так еще и зомби – голуби. Я не понимаю! Нормально сказать нельзя? – Потетешкай его! – рявкнул на ухо Буран. – Потетешкай зюзю… Все. Я сдаюсь. Сколько людей замерзнет насмерть, если я не потетешкаю зюзю! – Да тетешкай его! – требовали бессовестные звери. – Это как вообще! Пусть несет свою зюзю! Как-нибудь оттетешкаю! Да что ж такое! – мне хотелось плакать. – Нормально скажите! Я не умеют тетешкать! Я даже не знаю, что это такое! – Бедная девка, – послышался вздох Бурана. – Не тетешкал ее никто! Как росла – не ведомо! Мало пестовали ее! – Нет, пестовали как раз достаточно! – выдохнула я, чувствуя себя пациентом дурдома. – Так пестуй его! – на меня смотрели, как на умалишенную. – Чего стоишь! – Я бы его «отпестила», – простонала я, чувствуя, что жизнь меня уже весьма оттетешкала и отпестила. – Чем мне его … эм… "пестить"? – Люби его! О! – нашла слово волчица. – Лаской, любовью… Погладь… Он у нас это дело любит. Перед лаской устоять не может! – Ах, вы про обнимашки? – с ужасом облегчения выдохнула я, глядя на Карачуна. Наконец-то мы друг друга поняли! Ну надо же! А сразу нельзя было сказать? Так, осталось взять себя в руки и подойти к нему, пока не поздно. Не хочу представлять, что в лесу творится! – Быстрее! – гнали меня Метель и Буран. Я подошла и робко погладила мужа по шубе. Чувство в душе было просто ужасное! Как можно гладить того, кого ненавидишь? Моя рука осторожно провела по его шубе еще раз. Он словно не слышал меня и не видел. От него во все стороны расходился лютый мороз. – Елиазар, – подсказывали мне мохнатые суфлеры. – Елиазарушка, – прошептала я, чувствуя, как внутри меня все негодует. Дрожащая рука гладила его шубу. – Перестань… Брррр! Не могу… Вот как можно гладить его, когда он… – Перестань, прошу тебя, – прошептала я, беря его за ледяную руку. – Елиазарушка, хватит… Не надо людей морозить… И тут случилось то, чего я никак не ожидала. Холод исчез. Рука стала теплой. А взгляд его прояснился. – Елиазарушка, милый, – прошептала я, решив закрепить успех. Я гладила его огромную руку, стараясь не смотреть в глаза. – Прошу тебя… Не надо так… Рука погладила меня по щеке. А я с удивлением распахнула глаза. Тут у мужика есть волшебная кнопочка, и не та, к которой мы, женщины, так привыкли? Ты его погладил и все? Вот так просто? – Ну все, все, – гладила я руку, словно успокаивая. Кто ж тебя так сократил до Зюзи? Такое имя красивое… Елиазар… – А то разбушевался тут, – прошептала я, пытаясь забыть хоть на мгновенье о том, кто передо мной. – Не надо, мой хороший… Послышался глубокий вздох. Получилось! Мама! Получилось! Это как так? – Подарки мои возьмешь? – послышался голос. А я боялась даже поднимать глаза. – Возьму, Елиазарушка, – прошептала я, опустив глаза в пол. – Все возьму… Только не морозь… Я услышала усмешку. А потом почувствовала, как меня потрепали по волосам. Опомнилась я, только когда он исчез. – Так, дайте мне подышать в моральный пакетик, – выдохнула я, садясь на снежную кровать. – У меня глаз дергается… Это ж надо?! В ледяном зеркале отражались мои до сих пор квадратные глаза. В них стоял немой вопрос. Просто погладить…. Нежно… Обнимашки и погладить… В этот момент мне почему-то стало так жалко его. Это ж… Я прижала ладони к щекам, покачиваясь на месте. – Накукуя ты в лес пришла? – послышался голос кукушки. – Кукушки перелетные, – вспомнила я. И ведь правда! Я ни разу в лесу зимой кукушек не встречала! – А медведи в спячку впадают… – согласился Буран. – Всю зиму спят… Лапу сосут… – Почему просто погладить?! – все еще удивлялась я, видя, как хмурое и пасмурное небо сменилось ярко-малиновым закатом. Лес снова стал красивым, тихим, заснеженным и каким-то пушистым. Да-да, именно пушистым. На ветки налипло столько снега, что деревья стали клониться к земле. – Потому что для древних богов, все люди – дети… – вздохнул Буранушка. – Вот сколько тебе? – Мне? Двадцать семь… Было бы… В марте, – заметила я, горько усмехнувшись. Никогда не думала, что я так скажу однажды. – А он от сотворения мира здесь. Вот как ты думаешь? – вздохнул медведь. – Слышишь. Люди из лесу бегут… Видать все выбежали, раз птицы умолкли. – Иванушка! – послышался надрывный женский голос. – Иванушка! Родненький! – Замечательно! – встала я, слыша, как птицы уже несут весть. На меня опять налетели воробьи. – Человек! Чивчивовек! Челомек! – атаковали меня со всех сторон, как мошкара. – Челомек-чек-чек! – Дура! – басом прямо на ухо выдал кто-то из этой стаи. Я начинаю его обожать! Я хочу вычислить его и покормить. Лично! – Так, собираемся! У нас еще один потеряшка. Потеряшка, который ищет потеряшку! – выдохнула я, понимая, что сидеть, сложа руки, нельзя! – Иванушка! – кричал голос, пока я вытаскивала из – под кровати теплую одежду. – Вы мне тут одежды принесли, – заметила я, выбирая вещи потеплее. Я с подозрением посмотрела на «хыщников». – И почему-то у меня три левых рукавицы! – пересчитала я наши запасы. – И три стоптанных на правую ногу валенка! Два больших, один маленький. Погодите, а где предыдущие владельцы валенков? – Дома сидят. На печи греются, небось, – заметил Буранушка. – Они мне то тулупы кидают, то шапки… Мужик один штаны кинул… Нет, я то че? Я ничего! Я схватил и сюда принес! Ты ж сказала, что теплая одежа нужна! Теперича все собираю! Рукавицей кинули, я ее в зубы! Это только сейчас я допетрил, пока ты спала, что надобно подольше постоять! Чтобы побольше накидали! А если рыкну, то целую гору навалят! Они убегают в деревню, а я все нам несу! – Молодец, – похвалила я. – Ты у меня молодец. – Молодец – не молодец, а ме-е-еду бы, – намекали мне. – Вон наш мед в лесу ходит! Ивана какого-то зовет! – кивнула я в сторону окна. – Ванечка! Дурачок! – слышался женский плач, словно в подтверждение моих слов. Спасатели выдвинулись незамедлительно. Мы уже собирались спешить на помощь, как вдруг я вспомнила, что балалайку забыла! Вернулась я уже с балалайкой. Огромный мешок с теплой одеждой, ехал с нами. Метелица, словно легкая поземка бежала впереди. Пока мы штурмовали сугробы, она успевала оббежать древние деревья. – Иванушка! – кто-то уже плакал. – Ванюшка! Мы вылетели на поляну, видя девушку. Но она было не одна. Против нее стоял медведь – шатун. Девушка стояла в платке, рубахе и кожухе. При виде шатуна девка тут же скинула кожух и задрала рубаху. Лица ее видно не было. Зато все остальное было видно ну просто отлично! – Ма-ма, – словно говорящая кукла произнесла я, понимая, что у меня сегодня день прозрений. Это что за способ бесконтактного боя? А если медведь тоже женщина? Я чего-не понимаю! – Как тебе не стыдно нападать на голую женщину! – выкрикнула визгливым голосом красавица. Шатун, видимо, тоже был со мной солидарен. Он упал на лапы, хотя до этого стоял во весь рост. И стал обходить ее стороной. Я тоже хотела бы обойти ее стороной. – Что она делает? – прошептала я, видя голую по шею девку, поднявшую задранную рубаху на вытянутых рука вверх. – Это так издревле медведей отпугивали, – пояснила Метелица. – Они так больше и страшнее кажутся. Вон как юбку задрала. А медведи и не нападают. Думают, что за чудище такое, неведомое у него на дороге стоит! На человека не похожее. Вот и идут своей дорогой. Боятся, что не сдюжат! Мы приблизились, как вдруг рубаха с визгом резко задралась. – Как тебе не стыдно нападать на голую женщину! – выкрикнула красавица, видимо, нам. – А! – заорал Буран, дернувшись и уронив меня в сугроб. – Никак не привыкну, – помотал головой Буранушка. – Каждый раз пугаюсь! Идет вроде девка… А потом оп! И нечисть какая-то! Страшно становится! Вот гляди, на что похоже? На человека не похоже! Человека в тулупе видишь часто! Или в рубахе. А тут где голова? Нет головы! Точно, нечисть! Теперь я знаю, кому в страшных снах снятся голые девушки. – Эй, красавица, – крикнула я. – Вы тут … какого… Я посмотрела на медведя и волчицу. – Подскажите словечко какое-нибудь крепкое, чтобы ей понятно была степень моей любви к ней! – попросила я. – Уд срамной, – переглянулись звери. Отлично! Так, а что это вообще такое? – Это то, что есть у мужчины, но нет у женщины, – подсказала волчица. – То, чем они в лесу метки на деревьях оставляют! Не топор, и ладно! Кажется, вот здесь я уже догадалась, о чем речь. – Какого уда срамного ты, срамноудная девица творишь всякую срамноудню? – выкрикнула я, видя, как рубаха опускается. На меня смотрели синие глазища – блюдца в пол – лица.