Глава десятая. Лобзай лобзик!

– Че? – спросила меня красавица, глядя на меня своими блюдцем. – Тепло ли тебе девица? – посмотрела я на заснеженный лес. – Тепло ли тебе, красная? – Т-т-тепло, – закивала девица, перекидывая косу и теребя ее. Бррр! Как ей не холодно! Она же в одной рубахе! Вон ее кожух валяется! – Тогда какого ты такая отмороженная? Я спрашиваю, что в лесу забыла! – возмутилась я, обводя руками заснеженные ели. – Я никогда не забуду его… – всхлипнула девица, пока я пыталась утрамбовать ее в кожух и тащила к медведю. – Жениха своего, Ванечку! Он у меня заблудил! – Ну, заблудил мужик! А в лес-то чего поперлась? – осмотрелась я. – С кем тут в лесу блудить можно? Тоже мне, гнездо разврата! Милая, если твой блудит со зверьми, то сделай вид, что ты с ним не знакома! – Заблудил он в лесу, сердцем чую! – выдохнула девица, роняя слезы. – Прямо тяжесть на сердце лежит… Беда с ним приключится! Ушел, ничего не сказал! – Я не знаю Ванечку лично, – заметила я. – Но если он зимой в лес поперся, то там уже беда приключилась! С головой! – Никуда не пойду! – рванула отчаянная красавица, съездив мне косой по лицу. – Пока Ванюшечку моего не разыщу, голубчика! Ваня!!! Ее голос спугнул стайку снегирей, которые новогодними красными шарами сидели на елке. Я достала из мешка бумагу снежную и взяла палочку. – Так, спокойствие! – тряхнула ее я. – Давай по порядку. Где в последний раз ты видела Ваню? Вспоминай! – В последний раз, – зарыдала девица. – Я видала его на печи! – Отлично! Ушел из дома и не вернулся, – согласилась я, терпеливо ожидая, когда красавица проревется. – Когда ушел, утром, днем, вечером? Сколько дней прошло? – Ой, как целая вечность! – всхлипнула девица, когда я на нее шубу свою накинула. – Значит, давно. Плохо, – напряглась я, осматриваясь по сторонам. – Поконкретней можно? Эм… Сколько ноченек не спала? – Одну, – вздохнула девица, отогревая руки в трофейной шубейке. – Одну – это хорошо, – обнадежила я. – Лучше, чем несколько! – Одну ночь не спала, а потом сон сморил… Все Ванечка мой снился! – всхлипнула девица. – Беда, – выдохнула я, сама чуть не плача. – Так он сутки пропал? – Нет, утки у нас в хлеву! – заметила девица. И тут же с надеждой спросила. – А что это все поможет его найти? – День его нет! Да? – тормошила я красавицу. Она кивнула. Ура! – Итак, день назад ушел и не вернулся Иван! Что у него при себе было, не помнишь? Что с собой из дома забрал? – Сердце мое и покой…. – прошептала девица, сидя нахохлившимся воробьем. – Солнышко ясное забрал… Как ушел, так мне словно темень все застилает… От слез света белого не вижу! – Ничего с собой не взял, – вздохнула я, делая пометки на снежном листе бумаги. Иначе не запомню! – Так, переходим к внешности! Опишите его, – попросила я, задумчиво глядя на снегирей. – Глаза у него, как два омута. Как глянешь, так пропасть в них хочется… Посмотрит, как рублем одарит! Руки у него крепкие! А в плечах – косая сажень! Кудри буйные, зубы, как жемчуга, – начала девица, мечтательно глядя куда-то на снежные елочки. – Уста его сахарные, так бы лобзала и лобзала! Только разыщите его, умоляю! – Ладно, найдем твоего Лобзика. Если ты нормально вспомнишь! Цвет глаз? Волос? Во что одет был? – не выдержала я. – Уста медовые, как говорит, так словно мед растекается… – вздыхала девица, закрывая глаза. – А как обнимет, так сердце вон просится! Улететь хочет, ретивое! Ладно, успокойся! Мы не летом на пляже ищем! Скорее всего, он одет, так что плевать, какие у него там глаза! – Во что одет был твой Лобзик? – спросила я, слушая, про то, как медом речи его льются. – Милая, ты никакой конкретики не дала! Под твое описание даже … Я посмотрела на ледовый дворец. – … Карачун подходит! – продолжила я, немного поежившись. – Мы не будем обнимать каждого мужика и проверять, сахарные у него уста или нет! Не будем размешивать его губы в чае! Ты меня понимаешь? – А персты у него нежные- нежные… – ворковала голубушка. – А ланиты зарею рдеют… – Сейчас я прордеюсь! Послушай меня! Мы так никого не найдем! Понимаешь? По лесу куча людей ходит! Мы не будем отлавливать каждого мужика, и тонуть в его глазах по очереди! Послушай, я все понимаю! Любовь-морковь! Но не станем же мы топиться в его глазах, а потом проверять, кто всплывет и на какой день! Ау! – А как идет, так вся деревня на него смотрит, – вздохнула девица о своем. – Все девки на него заглядываются. – Ну вот что с ней делать? Во что одето было счастье твое прыткое? – сдавалась я. – Что на нем было! – Кожух! – заметила девица. – Шапка! Валенки! А еще лук и стрелы взял! Говорит, что засиделся он дома, пойдет в лес постреляет! – Ура! – чуть не заплакала я. – Вот нельзя сразу взять было и это сказать? Итак, ушел из дома и не вернулся Иван. При себе имел лук и стрелы! Одет тепло! Видимо, охотиться пошел! Мы тебя сейчас в деревню отвезем. И будем твоего Ванечку искать! – Ой, а я думала, что ты ножкой топнешь, ручкой взмахнешь, и Ванечку моего из-под земли достанешь! – вздохнула девица. – Я глазки закрою, а он вот он, родненький! – Я что? Некромант, по-твоему? – выдохнула я. – Так, все! В деревню ее! – Не пойду без Ванечки моего! – вцепилась в меня девица. Ванечка ушел искать неприятности. Мы пойдем искать Ванечку. И желательно найти Ванечку раньше, чем он найдет неприятности. – Эй, птицы, ку-ку! Итак, рассаживайтесь по ветвям! Пропал мужик. Зовут Иван, – выдала я. – Одет как обычный мужик. Тепло! На голове – дурдом! При себе имел предположительно лук! – Он хорошо стреляет? – поинтересовалась я у девицы. – Белке в глаз попадает! Как просвистит стрела, аж сердце замрет! – вздохнула девица, косу теребя. – Раненые в глаз белки в лесу есть? – спросила я у птиц. – Они что-то прочирикали. Я терпеливо подождала. – Нет, понятно! – услышала я ответ. – Вооружен, возможно, опасен! Задание понятно? Жду отчета. Птицы вспорхнули, стряхивая снег. – С тебя хлебные крошки, – выставила я счет. А девица обреченно покивала. – И как же мы его искать-то будем? – запричитала девица, спрятав лицо в руках. – По раненым белкам в глаз! Вот как, – выдохнула я, понимая, что зря пошутила. Ей-то, небось, не до шуток. Просто характер у меня такой. Ничего не могу с ним поделать! Внезапно на меня налетела целая стая воробьев. Она облепила меня со всех сторон, пока я вертела головой, слушая их «Чивовеков – чив-чив-чив!». – Леший! – басом выдал таинственный воробей, который ничем не отличался от собратьев. – Погодите, – дернулась я, пытаясь удовлетворить свое любопытство. – Вот последний, который говорит, как его зовут? – Чив-чив! – снова напала на меня стая чирикая в уши и лицо. – Марфуша! – произнес леденящий душу бас. – Спасибо, Марфушенька, – заметила я, выискивая ее глазами в улетающей стае. – Так, где у нас Леший? – спросила я, глядя на алеющий закат. Снег был розовым-розовым. И деревья казались розовыми. Словно мы не в зимнем лесу, а в вишневом саду. Эх, жаль, что я уже никогда не побываю в вишневом саду… – Ну, пошли! – проворчал Буранушка. – Уста медовые… Мммм… Мед… Девицу я на медведя посадила. А сама рядом шла по сугробам. «Поласкай его!», – вспомнилось мне, а я видела перед глазами огромную руку, которую осторожно глажу. Что это меня так зацепило? Я что? Мужиков за руку не держала что ли? Или это у нас заразно? – Эх, да за что ж мне все это? – усмехнулась я, вдыхая морозный воздух, поглядывая на девицу. – Тебя саму как зовут? – спросила я, прикидывая, пора ли снимать с нее шубу. Пока душегрейка не превратилась в душегубку! – Настенька, – прошептала девица, глядя по сторонам. Еще одна «ненастенька» на мою голову. У них что? Имена закончились? А где остальные? Или в лес забредают только Настеньки? – Скоро к Лешему проберемся! – послышался голос Буранушки. – Ох, и замело же здесь! Видать, осерчал на него Елиазарушка за тебя! Давненько такого не было, чтобы он Лешему таких сугробов навалил! И правда, если везде сугробы были по пояс, то здесь по самую шею. Мне еще повезло. Я не провалилась. А вот Буранушке совсем тяжко было. Я приготовилась избушку увидеть, как вдруг увидала … ничего. – Пришли! – устало выдохнул Буранушка. – Здесь леший живет! – Судя по всему, он здесь не живет. Он выживает! – заметила я, как вдруг увидала мужика. Он на поляне топтался. Судя по следам вокруг невидимой елочки хороводы наворачивал! Видимо, замерз окончательно. – Это же он! Ванечка мой! – закричала пискляво Настенька. И ухнула в сугроб. – Найден! Жив! – выдохнула я. – Настенька, меду, потрошков и крошек, я тебя прошу! – Все сделаю, как домой вернемся! – запричитала Настенька, пробираясь по сугробам. Так, и где это Аполлон? Где этот гений чистой красоты? Где эта топ-топ модель русской глубинки? – Иван? – крикнула я, видя, как мужик голову поднял. Ничего примечательного. Нос – картошка, глаза голубые, шапка мохнатая, щеки красные. Но в глазах горячо любящей Настеньки это был Аполлон. Вот так всегда. Для кого-то Аполлон, а для кого-то ополовник. –Это же я, Настенька твоя! Куда ж ты, сердце мое, запропастился! – бросился маленький трактор на любовном топливе. Иван не верил своим глазам. Или соображал долго. Но мне больше хотелось верить в версию про глаза. – Я бы поучилась у нее! Гляди, как девка ладно сказывает! – толкнула меня носом волчица. – Мотай на ус! – Соколик мой ясный, где же тебя нелегкая носила! Притомился поди? Дома тебя не было вон сколько! Все глаза выплакала! Чуешь, как сердце ретивое бьется, – причитала Настенька, пока история почесывала свой хэппи энд. – По тебе истосковалось… На кого ж ты меня покинул, Ванечка! Да живым уже не чаяла увидеть! Сама в лес пошла, чтобы родненького моего отыскать, а то без тебя свет белый не мил! – Помедленней, – крикнула я. – Я записываю! Что там было после «выплакала»? – Ой, пойдем соколик мой, – кричала Настенька, руки его к себе прижимая. – Руки совсем ледяные! – Душа моя, – прижал Ваня свою Настю к себе. – Вот как тетешкать надобно! – проворчал Буран. – Вот, что Кара… Ой Елиазарушка любит! Для того он себе девок в жены и брал, чтобы пришел, а его тетешкают… Я знала мужиков, который продаются за тарелку супа. Знала мужиков, которые продаются за пирожки. Но так, чтобы древний бог продавался за обнимашки? Это ж как нужно по ласке оголодать, чтобы за обнимашки продаться? Мне казалось это просто немыслимым! Но в глубине души, я понимала, насколько это страшно, когда готов отдать за обнимашки все сокровища мира. Иван и Настя уже исчезли. А цепочка следов уводила в верном направлении. Мы вернулись в ледяной дворец. Я только прилегла, как вдруг услышала знакомый голос. – Ванечка!!! – кричал голос Настеньки на весь лес. Влетевшие воробьи немного опоздали с плохими новостями. Пока меня атаковали своим «чив-чив», я ждала Марфушу. – Опять! – мрачным басом заметила Марфушенька. – Вот… хм… удила срамной! – выпалила я, вскакивая на ноги. – Эй, птицы, ку-ку! Итак, рассаживайтесь по ветвям! Пропал мужик. Зовут Иван, – выдала я. – Одет как обычный мужик. Тепло! На голове – дурдом! При себе имел предположительно лук! – Он хорошо стреляет? – поинтересовалась я у девицы. – Белке в глаз попадает! Как просвистит стрела, аж сердце замрет! – вздохнула девица, косу теребя. – Раненые в глаз белки в лесу есть? – спросила я у птиц. – Они что-то прочирикали. Я терпеливо подождала. – Нет, понятно! – услышала я ответ. – Вооружен, возможно, опасен! Задание понятно? Жду отчета. Птицы вспорхнули, стряхивая снег. – С тебя хлебные крошки, – выставила я счет. А девица обреченно покивала. – И как же мы его искать-то будем? – запричитала девица, спрятав лицо в руках. – По раненым белкам в глаз! Вот как, – выдохнула я, понимая, что зря пошутила. Ей-то, небось, не до шуток. Просто характер у меня такой. Ничего не могу с ним поделать! Внезапно на меня налетела целая стая воробьев. Она облепила меня со всех сторон, пока я вертела головой, слушая их «Чивовеков – чив-чив-чив!». – Леший! – басом выдал таинственный воробей, который ничем не отличался от собратьев. – Погодите, – дернулась я, пытаясь удовлетворить свое любопытство. – Вот последний, который говорит, как его зовут? – Чив-чив! – снова напала на меня стая чирикая в уши и лицо. – Марфуша! – произнес леденящий душу бас. – Спасибо, Марфушенька, – заметила я, выискивая ее глазами в улетающей стае. – Так, где у нас Леший? – спросила я, глядя на алеющий закат. Снег был розовым-розовым. И деревья казались розовыми. Словно мы не в зимнем лесу, а в вишневом саду. Эх, жаль, что я уже никогда не побываю в вишневом саду… – Ну, пошли! – проворчал Буранушка. – Уста медовые… Мммм… Мед… Девицу я на медведя посадила. А сама рядом шла по сугробам. «Поласкай его!», – вспомнилось мне, а я видела перед глазами огромную руку, которую осторожно глажу. Что это меня так зацепило? Я что? Мужиков за руку не держала что ли? Или это у нас заразно? – Эх, да за что ж мне все это? – усмехнулась я, вдыхая морозный воздух, поглядывая на девицу. – Тебя саму как зовут? – спросила я, прикидывая, пора ли снимать с нее шубу. Пока душегрейка не превратилась в душегубку! – Настенька, – прошептала девица, глядя по сторонам. Еще одна «ненастенька» на мою голову. У них что? Имена закончились? А где остальные? Или в лес забредают только Настеньки? – Скоро к Лешему проберемся! – послышался голос Буранушки. – Ох, и замело же здесь! Видать, осерчал на него Елиазарушка за тебя! Давненько такого не было, чтобы он Лешему таких сугробов навалил!