Глава 53

Артур Арчин

Hermosа* и bella* — пожалуй, эти слова я слышал подозрительно часто. И конечно, все они были адресованы Миле.

Испанцы приходили в восторг от моей жены и ее улыбки.

Она либо краснела в ответ, либо и вовсе не замечала, как на нее смотрели местные мужчины.

Правда, первые два дня мы практически не выходили из номера, наслаждаясь друг другом и отсыпаясь.

А потом она все-таки ткнула мне под нос целую программу с местами, которые мы обязательно должны были посетить, укоризненно на меня посмотрела, и... понеслось.

Рынок еды, стены времен Юлия Цезаря, прогулки на суднах по реке Гвадалквивир, дворец Алькасар, хождение по узким извилистым улочкам Севильи и многое, многое другое.

Казалось, у Милы внутри беспрестанно работал маленький моторчик, иначе как объяснить то, что она с нескончаемым восторгом носилась туда-сюда, приговаривая: «О-о, ты видел? А это? Ой, какая прелесть, правда?»

Ее заразительный энтузиазм в итоге передался и мне. И на пятый день я тоже наконец-то полностью отключился от работы и начал вполне искренне наслаждаться этим живописным уголком Испании.

Даже жаль, что сегодня — наш последний день тут: уже утром самолет взлетит, чтобы вернуть нас в родной город.

Даты поездки я выбрал не просто так — Ремезов должен был улететь в Англию как раз в то время, пока мы с Милой отдыхали. За ним и каждым его шагом пристально наблюдали, чтобы не натворил чего или, не дай бог, не передумал.

Однако он, казалось, вовсе забыл о существовании Милы, с головой погрузившись в свои дела.

И, хоть стало ясно, что я ошибся в своих предположениях по поводу похищения Милы, на душе спокойнее не становилось. Вывод напрашивался только один: он попросту замыслил что-то другое. Руслан согласился и лишь подтвердил мои опасения, скинув несколько фото Ремезова: слишком довольным тот выглядел. Совсем не как человек, который вот-вот покинет родину, оставив там любимую женщину.

***

Известный в Севилье парк Марии Луизы мы оставили напоследок и теперь неспешно направлялись туда, как вдруг Мила застыла как вкопанная у вывески: Sombrero. Из витринного окна на нас смотрели десятки, да что там, сотни всевозможных шляп, шляпок и кепок.

— Что такое? — поинтересовался я.

— Давай зайдем, а? — Она потянула меня за собой.

— Давай.

Что я, самоубийца, что ли, спорить с беременной девушкой, у которой так загорелись глаза?

И началось... Мила заливисто хохотала, примеряя одну шляпку за другой, дурачилась, строила серьезные мины, а седовласый усатый продавец будто и не возражал, наоборот, приносил все новые и новые головные уборы.

Мила даже на меня умудрилась примерить несколько кепок. Отказываться от одной из них не стал — шляпу забыл дома. Да, на улице октябрь, но солнце все равно припекало. Первые две недели октября тут как раз считались бархатным сезоном, так что нам повезло: вода все еще теплая, а воздух — уже не настолько горяч, как летом.

Я сидел на предложенном продавцом пуфике и наблюдал за Милой. Она вообще здесь словно стала другой. Более расслабленной и живой, что ли. И открытой. Заставляла меня терзаться догадками: что это — она настоящая или опять какая-то маска? Надолго ли это?

И то ли Мила сама, то ли энергия этого места действовали на меня волшебным образом: выпускать ее из объятий решительно не хотелось. Я и не выпускал. Зачем отказывать себе в удовольствии, так?

— Я все! — дернула меня за рукав она и захлопала ресничками, держа в руках сразу четыре шляпы.

Четыре так четыре.

— Упакуйте, пожалуйста, — обратился я к продавцу на английском.

Через пять минут мы уже двигались к парку.

И я ничуть не пожалел, что мы оставили его напоследок.

Буйство красок, оглушительная тишина, прерываемая только трелями птиц, и... полное умиротворение. Даже редкие мысли и те текли лениво и неспешно.

Мы присели на лавочку, и Мила положила голову мне на плечо. Я молча ее обнял, откинувшись на спинку скамейки, и задрал голову, рассматривая плывущие по небу небольшие облака.

Вдруг Мила встрепенулась, куда-то уставившись.

Я проследил за ее взглядом и увидел продавца с тележкой. Сахарная вата. Розовая, голубая, белая... Понятия не имею, как это можно любить. Приторное липкое нечто.

— Вату хочешь, что ли? — изогнул бровь я.

— Угу, — кивнула Мила и робко улыбнулась.

— Сейчас принесу. Тебе какую?

— Розовую.

Вскоре Мила с наслаждением уплетала сладкое лакомство и жмурилась от восторга, облизывая пальцы.

— Не думал, что ты так ее любишь, — удивленно произнес я.

— О, ты не понимаешь... это... это... м-м...

Мила запнулась, будто размышляя, продолжать или нет, но потом все же решилась:

— Ты же знаешь, я росла в детдоме.

Я кивнул.

— Зато ты точно не знаешь, что это такое, когда у тебя нет ничего своего. Спонсоры привезли игрушки? Это на всех. Даже если подарили лично тебе. А чаще новые игрушки воспитатели и вовсе забирали домой. Мол, все равно сломаете, бездари, вот, держите что попроще. Подарили шоколадку? Будь добр, раздели на всех: жмотничать некрасиво.

Мила выкинула палочку от ваты в урну, снова села на лавочку, тяжело вздохнула и продолжила:

— То же самое касалось и одежды, ты не мог выбирать. Да даже наедине сам с собой толком не мог побыть. Я часто дралась за какую-нибудь вещь — так хотелось ну хоть что-нибудь свое, личное... И вот однажды одна из женщин-спонсоров вывезла нас всех в огромный парк. Под присмотром, разумеется. Чего там только не было! И лошадки, и колесо обозрения, и американские горки.

Мила начала активно жестикулировать, в красках описывая то воспоминание.

— А потом, ты только представь себе, — горячо воскликнула она, — та милая дама купила каждому, я подчеркиваю, каждому из нас по сахарной вате! Мне досталась розовая.

Она вдруг оборвала рассказ и опустила голову.

Я молча ждал, пока она решит продолжить — понял, что торопить не стоит.

Вскоре Мила всхлипнула и украдкой вытерла влажные глаза.

— Я ела ее и плакала. Плакала от счастья, веришь? Впервые в жизни мне ни с кем не надо было делиться, ни с кем! Вся эта вата была только моя. Личная! Честно, мне очень хотелось ее обнять, прижать к себе, присвоить окончательно. Я, конечно же, понимала, что так делать нельзя. Но палочку от ваты хранила еще долго, пока ее не выкинула новая уборщица, решив, что это мусор. О, я тогда неделю рыдала навзрыд.

Мила не смотрела на меня, видимо, боялась моей реакции или что я отреагирую как-нибудь не так. Стало нестерпимо жаль ту маленькую хрупкую девчонку, которой она была.

Да, она права: я понятия не имел, через что проходят дети-детдомовцы. И это — обычная сахарная вата — ее лучшее воспоминание. Что же тогда записано в плохие? Насколько сильной нужно быть, чтобы не сломаться там, не скатиться в пропасть? И еще сильнее, чтобы так смело и честно об этом рассказать.

Я придвинулся ближе и крепко ее обнял, поцеловал ее пахнущие шампунем волосы.

— Спасибо, что поделилась.

— Пожалуйста. Наверное, именно поэтому, — усмехнулась Мила, — я такая жуткая собственница. Ни за что не прощу измену.

Не надо было быть провидцем, чтобы почувствовать за ее смешком боль. Меня взяло зло: какой же Ремезов редкостный придурок, ведь изменял ей ни с кем попало, а с лучшей подругой. Она же наверняка делилась с ним своими ценностями и взглядами на жизнь.

Ценностями... Я замер, сглотнув возникший в горле ком. Это что же получается? Она только что искренне поделилась со мной сокровенным? Как и вчера, когда рассказывала, какой видит семью. И позавчера, когда делилась идеями приснившихся ей нарядов.

Я немного отстранился и правой рукой легонько приподнял ее подбородок, заставив смотреть себе в глаза. Не знаю, что хотел там увидеть. Наверное, бегающий взгляд или хоть толику вранья и скрытности. Но в ее глубоких серо-голубых глазах — глазах, которые уже стали мне дороги, — увидел лишь собственное сомневающееся отражение.

По ходу, я все-таки кретин.

*Hermosаи*bella (исп.)— красавица; красивая, хорошенькая.