ГЛАВА 29

Правда, паршивым в моем муже, был разве что характер.

А так он был дракон.

С безграничным удивлением я узнала, что прямо под поместьем жил самый настоящий морской дракон, которого Грэм когда-то поймал и выпил кровь древнего существа, преисполнившись магии и силы. Можно сказать, побратался с драконом.

Поэтому такой злой.

Хотя, так сильно зол Грэм только на собственную жену, а вот с любовницей он мил и нежен.

Кстати, по-любому, Амарочка ему еще и наговаривала на Виолу, чем окончательно испортила его отношение к ней. Между прочим, я выяснила, именно мачеха была виновата в том, что Ви пошла по пути всех этих многочисленных косметий.

Сначала придралась к ее губам — мол, они у тебя тонкие и бесцветные. Увеличь немного — от одной руны красоты ничего не будет. Потом, как змея в уши, стала нашептывать, надо бы еще увеличить, еще. А заодно уж грудь — ведь мужчинам нравится большая. Но к новым пухлым губам нужен более тонкий изящный нос. Ой, а теперь лицо слишком круглое — надо бы наложить руну на комки Биша.

Доверчивая Ви слушала Амару, развесив уши, и сама не заметила, как подсела на все эти косметии и превратила в себя в пародию на красивую живую девушку.

Ну, ничего, я это исправлю, чего бы мне не стоило!

Не собираюсь прозябать в таком жалком состоянии! Да еще и без денег!

Поэтому в один прекрасный день я решилась, и без стука вошла в кабинет Грэма.

Муж еще не видел меня после последнего посещения «Очарования», но и сейчас не спешил это сделать. По правде сказать, я застала его в достаточно интересный момент.

На столе перед мужем стояла старинная музыкальная шкатулка, инкрустированная жемчугом. Крышка была откинута.

Под нежный мелодичный звон маленькая русалочка изящно кружилась на хвосте вокруг кораллового рифа. Она была удивительно милой и совсем не похожей на тех чудовищ, какими тут изображали русалок.

В моем понятии эта вещица совершенно не соотносилась с жестким Грэмом Фрейзером.

При виде меня он резко захлопнул крышку, и лицо его приняло обычное холодное выражение.

Где-то неделю Грэм пропадал в море на своем фрегате «Отважный». В газетах восторженно писали, что за этот рейд адмирал Фрейзер поймал и пустил ко дну три пиратских корабля.

— Пришла исполнить свой супружеский долг? — процедил Грэм, небрежно убирая шкатулку в выдвижной ящик стола. — Не сомневался, что рано или поздно тебе надоест играть в недотрогу, и ты сама приползешь, умоляя о близости…

Он был очень красив сейчас в своем темно-зеленом кителе, расстегнутом у ворота на две серебряные пуговицы.

Этот безупречный наклон головы, волосы с красноватым отблеском, упавшие на лоб…

Хоть сейчас его в кино снимай — от фанаток потом отбоя не будет!

— Я пришла поговорить.

Видимо, что-то в моем тоне его задело, или насторожило и Грэм поднял взгляд на меня.

Изучающий, жесткий взгляд, под которым мне стало очень неуютно.

Его глаза были серыми, как сталь. А еще такими же острыми и холодными. Готовыми разрубить меня напополам.

— Нет, Виола. Ты пришла не говорить. Ты пришла просить денег на очередные косметии. Обнаружила, что твой грандариум пуст, и прибежала. Только попробуй сказать мне, что я не прав.

Муж расслабленно откинулся в кресле.

Грэму удалось сбить меня с толку — ведь я действительно пришла просить денег. Это было такое мерзкое чувство, что мне захотелось просто развернуться и уйти.

Но такой роскоши в своем печальном положении я не могла себе позволить.

— Я хочу стереть все эти руны и вернуться к своему первоначальному облику, — стараясь казаться спокойной, сказала я. — Думаю, это и в твоих интересах тоже, раз ты так ратуешь за естественность.

— Первоначальный облик? — переспросил Грэм. — А каким он был, твой первоначальный облик, Виола? Я даже уже не помню. И сомневаюсь, что помнишь ты.

— Зато хорошо помнишь морду моей мачехи, которая развлекает тебя в постели! — выпалила я.

Хотела спокойно с ним поговорить, привести разумные доводы, но в его присутствии у меня просто руки чешутся — так сильно хочется кинуться на Грэма Фрейзера с кулаками.

— Ревнуешь, слабоумная? Как же жалко это выглядит.

— Ревновать такого придурка, как ты — себя не уважать! Мне просто противно находиться с вами в одном доме!

— Тебя никто не держит, милая. Проваливай на все четыре стороны. Только сначала роди мне ребенка, — осклабился Грэм.

Я нахмурилась, чувствуя всю безвыходность ситуации.

Неужели без ребенка никак нельзя расторгнуть этот ненавистный брак?!

Дурацкий капитан Шатопер загнал меня в ловушку!

Чтобы обрести свободу, нужно сделать то, что мне запрещают моральные принципы!

— Только конченый мерзавец может рассматривать ребенка, как средство достижения своей цели. Я никогда на это не пойду!

— А что, если я скажу, что ты ошибаешься?

Грэм неожиданно поднялся из-за стола и подошел ко мне. Я сжалась, памятуя, что он хотел сделать со мной в прошлый раз. Но с места не сдвинулась.

Он дракон, наполовину зверь. Если покажу свою слабость — вцепится и порвет.

— Твоя новая косметия просто ужасна, — продолжал муж, ласкающим движением прикоснувшись к моим надбровным дугам, на которых сейчас не было бровей. — Ты в курсе, что по ту сторону океана, в Валарии, брови выбривают проститутки, чтобы сразу обозначить свой статус? Разумеется, ты не в курсе, моя слабоумная Виола. Мозгов, как у рыбки — рождаются же на свет такие тупые существа, как ты. В силу этой непроходимой тупости ты даже не помнишь, что сделала тогда, двадцать три года назад. В тот день, когда твой отец пришел к моему отцу, а мы с тобой играли в саду. Я знаю, что не должен злиться на тебя и таить обиду — ведь я сделал все сам. Ты показалась мне такой доброй, такой милой. Ты была ребенком, а дети не несут ответственности за преступления. Мы оба были детьми. Только слабые люди лелеют детские обиды. Я знаю, что ты даже не понимаешь, о чем я сейчас говорю. Ненавидеть тебя — почти то же самое, что ненавидеть инфузорию или ламинарию. В этом нет никакого смысла. Или… есть? Как ты думаешь, существо? Впрочем, «думать» — слишком громкое для тебя слово. Как ты полагаешь, существо?

На протяжении того, как он говорил, я стояла ни жива ни мертва, завороженная его жутким вкрадчивым голосом. В нем было столько ненависти, столько с трудом сдерживаемой ярости, застарелой боли, что меня кинуло в дрожь.

Оказывается, отношение Грэма к Виоле намного глубже, чем просто ненависть красивого блестящего мужчины к некрасивой, глупой и навязанной жене.

Оказывается, что-то такое между ними произошло аж двадцать три года назад!

Судя по его тону, и сверкающим, как клинки на солнце, глазам, что-то очень страшное.

Вот только, если я сейчас спрошу — что, он просто взбесится!

Или…

Или все-таки нужно спросить?