ГЛАВА 27

Очень холодно и презрительно он сообщил, что Кайла сбежала с каким-то заезжим хлыщом, оставив восторженное письмо о том, что нашла любовь всей свой жизни и скоро вернется в статусе миссис Джонатан Уолч.

В конце письма сказал про Кайлу, что теперь она «отрезанный ломоть».

Отрезанный ломоть?!

Моя сестренка?

Глупая бедная сестренка, попавшая в западню – отец так легко от нее отказался. Это было отвратительно.

Не раздумывая, я сорвался в Твинбрук, в тот же вечер.

Но даже тогда надеялся, что обойдется, и этот Джонатан просто какой-то ловелас, решивший воспользоваться непроходимой наивностью и доверчивостью моей сестры.

Однако, уже приехав в Твинбрук и начав собирать информацию о Уолче, понял, что он слишком мастерски замел все следы. Не как человек.

Как кое-кто похуже.

Но все равно не прекращал надеяться, что обойдется, что я найду Кайлу живой.

Напрасно.

При помощи портала переместившись в дальнюю провинцию, колдун принес мою сестру в жертву на следующую же ночь после их побега.

Ему помогали еще пятеро.

Я нашел их всех по одному – все они умерли долгой и мучительной смертью.

А самым последним – тот самый Джонатан.

Помню, как этот слащавый красавчик с зализанными блондинистыми космами плакал и бился в истерике, умоляя пощадить его…

Его финал был самым кровавым из всех.

Разумеется, никакого звания маршала и никакого ордена за заслуги перед отечеством после этой устроенной мной бойни мне не светило.

Меня отправили под трибунал и судили за превышение полномочий.

Благодаря вмешательству Его Величества, который прямо сказал, что не хочет терять такого инквизитора, как я, наказание было до удивительного мягким.

Меня разжаловали до полковника и отправили на службу в Твинбрук – очищать местный лес Хельмдолл, из которого полезли твари.

Под полный надзор местного мэра, лишь только от характеристики которого теперь зависело, останусь я служить в инквизиции, или нет.

Да, я вернулся в этот город, который ненавидел всей душой и из которого всю свою юность мечтал выбраться.

Как пес на цепи, я теперь был привязан к Твинбруку и моя дальнейшая судьба, моя служба, дело, ради которого я готов был положить всю свою жизнь…

Все это оказалось в чужих руках.

Мы с дозором пробирались через лес, готовые в любой момент отразить атаку нежити.

Деревья-великаны, чьи изумрудные кроны сплетались высоко над головами, пропускали лишь редкие лучи бледного света, окрашивая все вокруг в зловещие оттенки.

Земля под ногами была покрыта толстым слоем влажных листьев и гниющих веток, скрывающих ветвистые, заплетающиеся друг о друга корни и глубокие ямы.

Влажный воздух, насыщенный запахом прелой листвы и незнакомых трав, обволакивал, заставляя чувствовать себя незваными гостями в чужом, враждебном мире.

Порой доносились странные звуки: шорохи, треск веток, неясные крики, заставляющие нас настороженно озираться по сторонам.

Чувство опасности ни на миг не покидало тех, кто ступил под сень Запретного леса.

Если они дружили с мозгами, конечно.

По пути удалось уничтожить еще парочку мелких тварей. Затем следопыт обнаружил след залома, но его мы оставили уже на завтра.

В Хельмдолле смеркалось раньше, чем за его пределами – рыскать по лесу ночью по уставу категорически запрещалось даже дозору инквизиции.

Когда мы вышли из леса, даже дышать легче стало, слишком сильно он давил.

Я-то уже привык, а вот ребята радовались – теперь они могли позволить себе пошутить и расслабиться.

Бладина направилась к моему кабриолету и уселась на переднее сиденье, красноречиво расстегнув верхние пуговицы на блузке.

Уничтожение тварей всегда ее заводило.

Я отвез ее в тихое место за холм, и привычно разложил прямо на капоте своей машины.

А потом мы сидели на заднем сиденье, и я спросил ее:

– У тебя есть родные? Ты так мало о себе рассказывала.

– Конечно, есть! Я выросла в большой и дружной семье фермера, мы очень много трудились… Я безумно люблю отца с матерью и своих сестренок с братьями. Мы с ними обмениваемся письмами каждую неделю!

Мне хотелось расспросить ее о ее семье еще, но ей явно это было неинтересно.

Более того, от ее тона повеяло фальшью.

Я никогда не опускался до того, чтобы выслеживать своих любовниц, но сейчас что-то меня в ее тоне чисто профессионально зацепило.

Пробить, что ли, Бладину по базе?

А она тем временем завела разговор о Максимилиане, который вскоре перешел на повышенные тона.

Вот это ей было действительно интересно.

– Не понимаю, почему ты не можешь развестись с этой убогой, Кайзер! – всхлипывала девушка. – Мы же так любим друг друга, и должны быть вместе! Брось ее, разведись с этой никчемной курицей!

Она хотела сказать что-то еще, но я хлопнул дверью и пересел за руль.

Вот только, ничего она, кажется, не поняла – всю дорогу до Управления инквизиции пыталась вызнать про мой брак.

И только под самый конец сменила тему, снова припомнив про змеиный дом утех, где она так хотела побывать.

Я ответил односложно, оставил ее за дверью своего кабинета и опустился в кресло, намереваясь заняться работой.

Твари полезли из леса два года назад – примерно тогда, когда колдун похитил и лишил жизни Кайлу. И мне всегда казалось это подозрительным.

Но погрузиться в сводки двухгодичной давности не дали.

В кабинет заглянул Хенрик и сообщил:

– Полковник Роуэн, мэр вызывает вас к себе. Срочно!

– Что ж, раз срочно, то поедем – поболтаем с мэром.

Городская ратуша с часовой башней – самым высоким строением в Твинбруке, находилась почти на вершине холма, на котором раскинулся город.

Острая пика упиралась шпилем прямо в небо, возвышаясь на Твинбруком, словно вечный часовой.

Мэр восседал почти на самом верху башни в своем рабочем овальном кабинете, обставленном с благородной, не кричащей роскошью.

Он такое любил – любил дорогой антиквариат, добротные вещи с историей.

Войдя без стука, я без приглашения уселся в кресло напротив мэра и закинул ногу на ногу.

При виде меня он сцепил руки замком и откинулся в своем кресле.

– Ну, здравствуй, Кайзер.

И, прямо посмотрев в его серо-синие глаза, в его суровое лицо, испещренное морщинами и вызывающее во мне глухую ярость, я медленно, с растяжкой, поинтересовался:

– Чем обязан, отец?