Глава 19

Я вернулась к столику, походка была деревянной, будто ноги не гнулись. Оксана и Ярослав сразу умолкли, увидев моё лицо. – Мне надо домой. Сейчас, – прозвучал мой голос, ровный и бесцветный, самому мне чужой. – Надь, что случилось? – Оксана вскочила, схватив меня за локоть. – Архип. Ранен. Подробностей нет. В её глазах появился ужас. Она тут же схватила телефон. – Я... выпила, вести не смогу…Но я вызову такси. – Я сама вызову, – перебила я её, уже набирая приложение на своём телефоне. В голове была лишь одна мысль: выбраться отсюда.

«Такси будет через четыре минуты», – высветилось на экране.

– Прости, что всё так. Но мне надо идти, правда. Я не смотрела на Ярослава, едва кивнула ему на прощание и почти побежала к выходу, не замечая, как края платья цепляются за стулья.

В такси меня трясло. Я прижалась лбом к холодному стеклу, но оно не охлаждало жар паники внутри. Снова набрала номер Артёма. – Ты что-нибудь узнал? – набросилась я, едва он взял трубку. – Нет, Надь. Пока всё то же. Говорят, его… эвакуируют в Москву. В центральный госпиталь. Я зажмурилась от страха. Если везут в Москву – значит, серьёзно. Очень серьёзно. – Хорошо. Спасибо, – прошептала я и снова отключилась.

Дома было тихо и спокойно, в отличие от того, что творилось в моей душе. Мама уже уложила Стёпу. В прихожей горел ночник. Мама, услышав шаги, вышла из гостиной. – Как отдохнула, Надя? – начала она, но, вглядевшись в моё лицо, замолчала. – Надюша? Что-то случилось? Я стояла посреди коридора, не в силах снять пальто, сжимая в руке телефон, как последнюю связь с реальностью. Вся собранность, вся моя стойкость растаяли, стоило только переступить порог.

– Архип… – голос сорвался, превратившись в хриплый шёпот. – Его ранили. Везут в Москву, в госпиталь. Артём звонил… Всё, что копилось последние месяцы – обида, злость, оскорблённая гордость, – в один миг испарились. Остался только первобытный, всепоглощающий страх. Страх, что он может умереть. Что последними нашими словами станут колючие СМС, а последним взглядом – ледяной укор на кухне. В груди рвалась наружу чудовищная, невыносимая боль, но я молчала, стиснув зубы, боясь, что если открою рот, то закричу или разревусь и не смогу остановиться.

Мама ахнула, поднесла руку ко рту. Глаза заблестели. – Господи… Господи, помилуй… – зашептала она, подходя и обнимая меня за плечи, будто я была снова маленькой. – Бедный, бедный мальчик… И ты здесь, изводишься… – Мам, я не знаю, что делать… – вырвалось у меня, и я всё-таки расплакалась, тихо, беззвучно, уткнувшись в её плечо. – Что делать? Ехать! – твёрдо сказала мама, отстранилась и взяла моё лицо, заставляя посмотреть ей в глаза. – Сейчас же собирайся и езжай к нему. Забудь все обиды, забудь всё! Представь, каково ему там одному, израненному? Ты должна быть рядом. Должна простить. Хоть душу ему облегчить… если, не дай Бог… – она недоговорила, смахнула слезу, но смысл её слов был итак понятен. Просто вслух говорить про смерть не хочется, чтобы не накликать беду.

– Но Стёпа… работа… – Со Стёпой я справлюсь! Не твоя забота. А работу… объясни, что муж на войне ранен. Люди поймут. Если уволят – найдёшь другую. Сейчас главное – он. Поезжай, дочка. Поезжай и прости его. Ради себя самой.

Следующий день превратился в бесконечную гонку: билет на ближайший рейс, отпуск за свой счёт в «Хмельном» через слёзы и унизительные объяснения с начальником, быстрые сборы.

Я сунула в сумку минимум вещей. Стёпу целовала, обливаясь слезами, шепча ему на ухо непонятные для него обещания и мольбы.

В самолёте я не спала. Смотрела в иллюминатор в темноту, и в ней мерещилось его лицо – то улыбающееся, то замкнутое и жестокое. И поверх всех этих лиц – белая простыня.

Я молилась, как не молилась никогда, даже когда ждала его с войны.

Как только стюардесса объявила о возможности использования телефонов, экран засветился уведомлением. СМС от Артёма: «Госпиталь им. Бурденко. Главный корпус, нейрохирургическое отделение, реанимация. Ребята подсуетились, узнали номер палаты. Держись».

Нейрохирургия. Реанимация. Сердце ухнуло в пятки.

Из аэропорта я почти бежала, не помню, как вызвала такси, как ждала его, как села.

Город мелькал за окном чужим и безразличным калейдоскопом.

«Лишь бы пустили. Лишь бы успеть», – билась в висках единственная мысль.

В госпитале меня ждала новая проблема. В реанимацию никого не пускали. – Супруга? Документы о браке есть? Даже если есть, он в реанимации. Посещения запрещены. Ожидайте информации от врача. – Но я приехала издалека! Я просто… мне нужно его увидеть! – голос мой дрожал, слёзы текли сами, но охрана была непреклонна.

Я уже собиралась опуститься на холодный пластиковый стул в коридоре, когда из-за угла вышла медсестра, помоложе, с усталым, но мягким лицом. Она посмотрела на меня, на моё перекошенное от отчаяния лицо, на дорожную сумку. – Вы к Брагину? – тихо спросила она, отойдя от поста. Я кивнула. – Идите за мной. Быстро. На пять минут. И чтобы никто не видел. Он без сознания. Наденьте халат, бахилы и шапочку.

Я шла за ней по бесконечным, пахнущим антисептиком коридорам, и каждый шаг отдавался гулким стуком в висках. Вот она, палата за стеклянной стеной. Медсестра кивнула на дверь.

Я толкнула её, и первое, что я увидела в полумраке, освещённом лишь голубоватым светом мониторов, – это женщину.

Она сидела у кровати, спиной ко мне, русоволосая, в белом халате.

Она держала его руку и тихо просила.

– Архипушка, ты должен жить, – шептала она, гладя его руку. – Ты должен. Ведь у нас скоро малыш будет. Наш малыш…Ты нам очень нужен. Прошу, будь сильным. Я ведь тебя очень люблю.