Глава 20

Я стояла на пороге, вцепившись в косяк, чтобы не рухнуть.

Воздух вырвался из лёгких с хрипом.

Всё вокруг: шум мониторов, запах лекарств, голубоватый полумрак, резко отдалилось, уплыло. Остались только эти слова. И её фигура. И его рука в её руках.

Я сделала шаг вперёд, и мои ноги стали деревянные.

Женщина обернулась на звук. И в тот же миг я увидела её лицо. Не на фотографии в телефоне, а настоящее, живое. Большие, карие глаза. Марина.

– Что... ты сказала?

Марина встрепенулась. Сначала в её глазах мелькнула растерянность. Но она быстро взяла себя в руки. Она поднялась со стула. Её осанка, её взгляд – всё в ней говорило о праве находиться здесь. О праве держать его за руку.

– Я сказала то, что есть, – ответила она. – У нас с Архипом будет ребёнок. Разве я не предупреждала тебя тогда по телефону? Я говорила: оставь его в покое. Он выбрал меня. Но ты... ты не смогла успокоиться. Уйти с достоинством. Нет, ты продолжила его мучить.

Она сделала шаг в мою сторону. – И то, что он сейчас вот здесь, в таком состоянии... Это всё твоя вина. Он из-за тебя геройствовал! Из-за твоих слёз, твоих обид, твоего презрения! Он хотел доказать тебе. Но результат – вот он.

Она махнула рукой в сторону кровати, где он лежал, бледный, опутанный проводами. Её слова впивались в меня, как отравленные иглы. ЗАдевая и проникая глубже, ведь я тоже чувствовала свою вину, только прятала её глубоко и объясняла всё его предательством.

– Ты не имеешь права... – начала я, но воздуха не хватило. – Не имею права? – она перебила меня. – А кто сидел с ним ночами? Кто его успокаивал? Кто был рядом, когда ты обвиняла его? Я! А теперь у меня под сердцем – его ребёнок. Его плоть и кровь. И у кого больше прав, как ты думаешь?

Всё внутри меня онемело. Не осталось ни боли, ни злости, ни даже страха. Только всепоглощающая, ледяная пустота. Она была права. Она выиграла. Она забрала его ещё тогда, а сейчас просто предъявила окончательные права – права матери его будущего ребёнка.

Я отступила на шаг, наткнувшись на дверной косяк.

Значит, он всё же выбрал её. Продолжал с ней спать, пока я мучилась от чувства вины. Думала, он хочет вернуться. Думала, что он хоть немного понял. И я как дура примчалась сюда. Теперь я понимала, что зря. Ведь у него есть кому сидеть рядом и держать его руку.

Я не нашла больше слов. Не было сил. Я развернулась и вышла из палаты.

Шла по длинному, бесконечному коридору. Голос дежурной медсестры, спросившей: «Ну как?», пролетел мимо, не долетев до сознания.

Не помню, как вышла из больницы.

Однажды я уже уходила – из нашего дома, с чемоданом и Стёпой на руках. Это было похоже. Тот же вакуум в голове, тот же ледяной холод внутри, та же решимость уйти. Но тогда была злость. Жгучая, дающая силы. Теперь не было ничего. Будто я предала себя, решив простить. А ему оказывается, это и не нужно было.

Такси до аэропорта, регистрация на ближайший обратный рейс – я делала всё на автомате, словно кто-то другой управлял моими движениями. Даже голос у меня был ровный, когда я просила билет. Только тряслись руки. Я судорожно сжимала их, пряча в карманы пальто.

В зале ожидания я села дальнем углу у окна, выходящего на взлётную полосу. Людские разговоры, смех, объявления рейсов – всё это было где-то далеко. Мне было всё равно. Я просто сидела, уставившись в одну точку на полу.

Он выбрал её. Он продолжит выбирать её. У них будет ребёнок.

Я и Стёпа теперь стали его прошлым. А там, впереди, – новая семья. Новая жена. Настоящая, по мнению Марины (а теперь, видимо, и по его). Та, что вытащит его с того света. Та, ради которой стоит жить.

И странно, в этот самый миг полного краха, пришло осознание: он выживет .

Он выживет. Потому что у него теперь есть для чего. Не для нас. Для неё. И для их ребёнка. Марина будет биться за него, как львица. Она вытащит. А я… я только тянула его назад, в вину и в боль. Я была якорем. А она – парусом. Им было куда плыть. А нам с ним – уже нет.

За окнами уже стемнело, я продолжала сидеть. Мимо проходили люди с чашками кофе, с бутербродами. Меня тошнило от одной мысли о еде. Внутри была такая пустота, что не хотелось ни пить, ни есть.

Я не плакала. Слёзы кончились. Сейчас оставалась только изматывающая, тихая агония осознания.

Мысли вертелись по одному кругу. Стёпа. Мой мальчик. Теперь он лишится отца по-настоящему. У того теперь будет другой ребёнок, другие заботы.

Моя мама, которая уговаривала меня простить его. И работа в «Хмельном». Этот бесконечный, бессмысленный конвейер, который теперь стал моим единственным будущим.

Наконец, объявили мой рейс. Я поднялась и пошла на посадку. В самолёте у окна, я смотрела на удаляющиеся огни Москвы.

Мы взлетели. Под крылом мелькали редкие огоньки, потом – сплошная темень. Я уставилась в своё отражение в иллюминаторе, наложившееся на эту тьму. Тусклое, пустое лицо призрака.

Я снова не знала, как жить.

В первый раз, когда он ушёл на войну, была цель: дождаться.

Потом, когда он предал, была цель: выжить, выстоять, развестись, вырастить сына. Были боль, злость, обида – они были топливом.

Сейчас не было ничего. Ни злости, ни слёз, ни обиды. Только огромная дыра в груди, которую я не знала, чем заполнить.