Глава 4

(Архип)

Тишина.

Она оглушала. После грохота «Градов» и вечного гула генераторов эта мирная, домашняя тишина давила на уши. Я лежал на диване, заложив руки за голову, и смотрел в потолок. В темноте проступали знакомые трещинки – я знал каждую. Этот дом, этот диван… но чувствовал себя чужим. Как будто провалился куда-то, откуда уже нет возврата.

«Идиот. Конченый идиот».

Мысль стучала в голове, давила на виски. Никаких оправданий.

Есть только факт: я предал Надю.

Единственную женщину, которая всегда ждала. Которая растила моего сына одна. Мой надёжный тыл. И я её подвёл.

А всё началось с какой-то ерунды. Пулевое ранение, сквозное, руку немного задело. Ничего серьёзного. Этот новенький, Алёша, подставился, я его тянул, а сам поймал шальную. Вернулся в расположение, пошёл в санчасть – перевязаться.

И там она была. Марина. Новая медсестра. Не из робких, видно сразу. Руки твёрдые, взгляд прямой. Перевязывала молча, а потом как-то само собой разговорились. Ни о чём, так… Но там жизнь по-другому воспринимается. Ты не строишь планов, живёшь одним и днём. Ценишь, конечно, то, что есть там в обычном мире, только кажется, будто они в параллельной вселенной находятся.

Я ведь помнил о Наде. О Стёпе. Каждый день. Они были той нитью, что заставляла меня держаться и не сходить с ума в этой мясорубке. Я даже их фото показывал Марине на следующий день. На телефоне на заставке всегда стоит – Надя смеётся, Стёпа тянет к объективу ручонки.

– Моя семья, – сказал я тогда чётко, чтобы не было вопросов.

Она тогда просто кивнула. А потом рассказала, что никого у неё нет. Муж, контрактник, погиб два года назад. Детей не успели сделать. Даже забеременеть не успела, о чём сильно жалела.

– Будь у меня ребёнок, – сказала, – ни за что сюда бы не приехала.

Да, я знаю это чувство, когда пустоту внутри себя пытаешься заткнуть работой на износ. Я понимал её одиночество. Оно было таким же острым, как и моё, несмотря на семью.

А потом она сама пришла ко мне в блиндаж. Проверить рану, сказала. И я сначала отказывался, мол, слишком много внимания какой-то царапине, потом всё-таки разрешил. Упёртая, потому что.

Стояла рядом, аккуратно перевязала, от неё пахло спиртом и простым незамысловатым запахом мыла или геля.

Потом вдруг подняла на меня глаза – серые, слишком взрослые для её лет – и быстро, несмело чмокнула в губы. И сразу отпрянула, смутилась.

Надо было сразу остановить. Жёстко. По уставу. Но я увидел в её глазах страх, какую-то потерянность, что и у многих здесь… и пожалел.

Чёрт подери, пожалел! Не стал грубить, просто сказал:

– Марина, лучше не надо. У меня жена, сын. Сама знаешь.

– Никто ведь не узнает. Знаешь такое стихотворение «Человеку нужен человек».

Я покачал головой.

– Не знаю. Не до стихотворений здесь.

– Просто тепла не хватает, – пробормотала она, и взгляд потух. Вся сжалась. Жалко её стало. Опять.

А дальше – понеслось. Без клятв, без обещаний. Просто тепло живого человека в этом аду. Простая, животная близость как способ забыться. Я никогда не говорил ей «люблю». И она не спрашивала. Казалось, мы оба понимали – это просто передышка. Обманка.

А теперь я здесь. Лежу на диване в своём доме и слышу, как за стеной плачет моя жена. Та, ради которой я терпел всё это. Та, к кому рвалась душа.

Злость. Не на Надю. Не на Марину. На себя. За слабость. За то, что не смог совладать с нервами, с тоской. За то, что принёс эту грязь в свой дом.

Врать не буду. Оправдываться – тоже. Совершил ошибку – признал. Теперь буду отвечать. Как бы горько ни было.

Я лежал и слушал. Это было хуже, чем любой обстрел. За стеной – её тихие шаги. Взад-вперёд. Потом скрипнула дверь – вышла на кухню.

Сердце гулко отбивало ритм, разгоняя кровь по венам. Я знал, что должен подойти. Должен что-то сказать.

Но какие слова? «Прости»? Обычное «прости» тут не поможет. Я – предатель. Для неё. И по сути – для себя самого. Любые оправдания выглядят жалко и не вызовут ничего кроме крика, слёз и упрёков.

Надо подождать. Несколько дней. Дать ей остыть.

Но тело не слушалось разума. Я всё равно поднялся с дивана и направился по тёмному коридору, будто на автопилоте.

Она сидела за кухонным столом. В полосе лунного света из окна. В одной ночнушке, съёжившись. Руки скрещены на груди, пустым взглядом уставилась в пол. И она медленно, монотонно раскачивалась. Вперёд-назад. Вперёд-назад. Как маятник. Как заводной зомби. От этого зрелища стало физически плохо.

Я подошёл и присел перед ней на корточки, чтобы быть на уровне её глаз. Она не отреагировала. Я осторожно взял её руки. Они были ледяные, как у мертвеца. Сжал их в своих ладонях, пытаясь согреть.

– Надь… – попытался я начать, но снова замолчал.

Она медленно подняла на меня глаза. В них не было ни злобы, ни ненависти. Только пустота. Бездонная, как космос. Та самая пустота, которую я когда-то видел у бойцов, переживших слишком многое.

Я смотрел в эту пустоту и понимал, что всё. Все слова, все объяснения ничего не значат и ничего не изменят.

Я открыл рот, пытаясь выдавить из себя хоть что-то – извинение, признание вины, что угодно. Но горло будто сдавили мёртвой хваткой, язык онемел.

Моё тело объявило мне войну. Оно отказывалось выдавать фальшивые обещания и дешёвые оправдания. Оно просто молчало, разделяя с ней её боль.

– Я хочу, чтобы ты завтра же съехал, Архип, – сипло прошептала она.

– Да, ты права. Съеду, – я согласился, гася первую реакцию, вспышку возмущения и желание дать отпор. – Завтра съеду.

Я выпрямился и направился на улицу. Просто привычка весь гнев и чувства держать под контролем.

Только нужна сигарета, чтобы легче справиться было.