Глава 42. Глеб

— Зачем ты это сделала?

Мои пальцы смыкаются на запястье Леры жестким капканом. Хватка выходит сильнее, чем я планировал. Сказывается злость, клокочущая где-то под ребрами.

Она вздрагивает, замирая над штативом капельницы. Пакет с прозрачным раствором так и остается висеть в ее руке, не присоединенный к системе. В палате стоит густая, ватная тишина, разбавляемая лишь тяжелым храпом с соседних коек да мерным гудением медицинских приборов.

Лера медленно переводит на меня взгляд. Я вглядываюсь в ее лицо, подсвеченное тусклым светом дежурной лампы, пытаясь найти там хоть тень сожаления, искру раскаяния. Но натыкаюсь на глухую стену. В ее глазах ледяное спокойствие, от которого по спине бегут мурашки.

Я горько усмехаюсь.

Если бы я хоть что-то помнил… Но в голове выжженная пустыня. Черепная коробка кажется гулкой и пустой, словно из нее выскребли всё, что делало меня мной.

— Сделала что? — шепчет она, затравленно оглядываясь по сторонам, боясь разбудить остальных мужиков. Те видят десятый сон, и только я ворочаюсь на жестком матрасе, не находя себе места. — Поцеловала тебя?

— Не только, — я чуть дергаю ее руку на себя, заставляя наклониться ближе. — Зачем соврала?

— Я просто боролась за своего любимого мужчину, — шипит она, и голос ее звенит от напряжения. — Любыми методами, Глеб. И нет, мне не стыдно. Если бы нужно было пройти через это снова, я бы, не задумываясь, повторила. Знаешь, в чем ирония? Ты и правда на нее запал, как сопливый мальчишка. На эту… молодуху. Но вы знакомы всего ничего, пшик! А с тобой нас связывают годы. Так почему, черт возьми, несчастной и брошенной по итогу осталась я?

— Почему мы расстались?

Вопрос вылетает прежде, чем я успеваю его обдумать. Я жажду правды, как воды в пустыне, но внутри царит ледяное недоверие. Смогу ли я отличить истину от очередной удобной сказки?

Я уже доверился этой блондинке с большими глазами, которая заглядывала преданно и говорила так, словно это правда. Но это оказалось искаженной правдой с определенными водными, удобными именно ей.

А еще, блядь… Я стану отцом.

Эта мысль бьет под дых, выбивая весь воздух из легких. Я не знаю, как я должен реагировать на эту новость. Наверно, радость?

Вместо этого внутри кислый коктейль из страха и паники. Я не помню себя, как я могу отвечать за чью-то маленькую жизнь?

Перед глазами вспышкой встает лицо Ярославы. Тот момент, когда она узнала о поцелуе. В ее зеленых глазах плескалось столько боли, столько черного отчаяния и неверия, что мне физически стало дурно. Захотелось заорать на всю больницу, что это ошибка, просто чтобы стереть это выражение с ее лица.

Наверное, тот Глеб, которым я был «до», глотку бы перегрыз за эту кудрявую девушку.

Но кто я сейчас? Пустая оболочка? Имею ли я право на эту семью, на ее слезы, на этого нерожденного ребенка?

— Потому что ты хотел, чтобы я была рядом, на коротком поводке, Глеб, — голос Леры вырывает меня из оцепенения. — А мне нужна была свобода, вот я и упорхнула. Дура была… Жалею теперь… безумно жалею. Только потеряв, поняла, насколько сильно я тебя люблю.

— Блядь!

Я отпускаю ее руку и с силой тру лицо ладонями, словно пытаюсь содрать с себя эту липкую паутину лжи. Кожа горит.

— Такое ощущение, что меня развели, как последнего лоха. Обвели вокруг пальца, пока я лежал тут овощем.

— Думай как хочешь.

Лера дергается, окончательно вырываясь из моего захвата. Я вижу, как в уголках ее глаз собирается влага. Одна крупная слеза срывается и чертит влажную дорожку по щеке, но лицо остается каменным.

— Я не буду каяться, понял? Я люблю тебя. И докажу, что ты тоже меня любишь. Ты все твердил, что чувства прошли, что это финиш. Но я не верила тогда и не верю сейчас. Да, ты увлекся ею, но не путай химию и гормоны с настоящей, проверенной жизнью любовью.

Она резко разворачивается, халат взметается белым крылом. Обходит мою койку и вылетает из палаты, оставляя после себя шлейф сладковатых духов, который тут же смешивается с запахом лекарств.

Я утыкаюсь взглядом в потолок. Пытаюсь считать трещины на штукатурке, надеясь, что они сложатся в какие-то ответы, но там ничего.

— Попал ты, мужик, — раздается сиплый голос сбоку. Сосед с перевязанной головой не спит. — Не завидую. Хотя… За меня две красивые бабы никогда не боролись.

Я криво усмехаюсь в темноту:

— Знать бы еще, кто из них на самом деле мне важен. Кто нужен.

— Да это как раз легко, — он с кряхтением привстает, опираясь локтем на матрас. — С той, которую любишь по-настоящему, даже без памяти нутро реагирует. Там сразу всё стягивается в узел, понимаешь? Душа, кишки, сердце — всё. Сразу понятно, что «своя». Вчера, когда лобызался с этой медсестричкой, было такое? Ёкнуло где-нибудь?

Я закрываю глаза, напрягая измученный мозг. Пытаюсь воспроизвести ощущения.

Сначала она рассказывала про гарнизон, показывала фотки на телефоне, чужие, незнакомые лица. А потом… секунда, и ее губы на моих.

Было ли там что-то?

— Не понимаю, — честно признаюсь я.

— Значит, не было, — делает он безапелляционное умозаключение, откидываясь обратно на подушку. — Такое ни с чем не спутаешь, брат. Там всё тело реагирует, а про стояк я вообще молчу, он первый детектор.

Мужик хрипло смеется, видимо, вспоминая свои лучшие годы, и начинает травить какие-то байки из молодости. Его голос становится монотонным фоном, под который я продолжаю свою пытку.

Я сжимаю виски, пытаясь силой воли заставить работать эти гребаные извилины. Выдавить из себя хоть каплю прошлого. Хоть одно настоящее ощущение.

Но перед глазами — всё та же непроглядная тьма. И где-то в этой тьме тихо плачет кудрявая девушка с зелеными глазами, к которой меня необъяснимо тянет, несмотря на пустоту в голове.