Глава 41. Ярослава

— Тебе есть, где остановиться?

Даже сейчас, когда ему так плохо и он меня совсем не узнает, мой Глеб всё такой же заботливый. Он не думает о себе, он думает о том, будет ли мне комфортно. От осознания, что базовые его настройки внутри остались, теплеет.

Просто он должен вспомнить, как он применял их на мне. Как заботился, как любил, как переживал и оберегал.

— Я забронировала на сутки номер в отеле, а потом хотела подыскать квартиру для съёма. Думала останусь тут… — делаю паузу, всматриваясь в любимые глаза, — до полного твоего выздоровления.

— Рожать скоро?

— Ещё два с половиной месяца.

Он замолкает, внимательно смотрит на живот. Я вижу, как меняется его выражение лица. Вижу борьбу внутри него и ярое желание разобраться.

— Я отец?

Вспыхиваю от такого прямого вопроса. Знаю, что мой Глеб никогда бы так не спросил, но этот ведь имеет право сомневаться. Потому что он ни черта не знает о своей жизни.

— Конечно, — хлюпаю носом, но собираю себя по частям, не желая показывать, как на самом деле мне больно. — Если нужно, я готова сделать тест ДНК… Или что ещё нужно?

— Ничего не нужно. Ярослава, да?

— Да, — со стоном срывается собственное имя с моих губ. Оно даже звучит так же, как раньше. Чуть хрипло, растягивая гласные.

— Послушай, — он опирается бедрами о подоконник и скрещивает руки на груди. — Здесь небезопасно. Ни для тебя, ни для ребёнка. Давай поступим вот как. Ты поедешь обратно домой, мы будем с тобой постоянно на созвоне. И как только я пойму, что меня готовы выписать, я приеду на реабилитацию домой, хорошо? И тогда мы будем решать. Сейчас, здесь, — он обводит взглядом стены больницы, — я абсолютно бесполезен. Но за пределами больницы обстановка небезопасная, лучше уехать.

— Нет, — сипло выдавливаю, внутри понимая, что он чертовски прав. Но мне страшно вновь его потерять. Страшно, что если уеду, то точно больше никогда его не увижу. — Я останусь. Я буду рядом, даже если не нужна тебе. Я не могу так, Глеб. Ты даже не представляешь, как мы любили… Такое бывает только раз в жизни.

Он двигается аккуратно ко мне, сжимает своими большими ладонями меня за плечи, словно хочет встряхнуть, привести в чувства.

— Послушай, я верю тебе. Правда. Но я должен разобраться, а зная, что ты здесь беременная, где в любой момент может прилететь в дом… Я потом себе не прощу.

Всё-таки порыв сдержать не получается, и я бросаюсь ему на шею, не ожидая отклика. Целую его в щетинистую заросшую щёку, прижимаюсь всем телом к стальной груди, где колотится его сердце, словно отбойный молоток. Привстаю на носочки и веду губами по скуле.

Может, он не помнит меня, но помнит мои прикосновения. Говорят же, что у тела своя память.

— Я сейчас не смогу тебе дать то, в чём ты нуждаешься, — хриплый шёпот в ухо рассыпает все мои надежды, оставляя лишь пепел.

— Я просто хочу быть рядом, — так же тихо отвечаю, не убирая губ с его кожи. — И я знаю, что если бы ты помнил, то тоже бы очень этого хотел.

Он не успевает ничего ответить. Рядом я слышу недобрую усмешку.

— О, голубки, — голос до ужаса знаком, и я прекрасно знаю, кто наблюдает за нашей сценой. — Ну что, выплакалась уже ему? Поведала о своей нелёгкой?

— Лера, уйди.

Я почти рычу на неё, желая, чтобы она просто исчезла. Но таких паразитов просто так не вытравить. С ними нужно жёстче.

— Ну а чего уйди-то сразу? Давайте втроём что ли обсудим? Что делать будем?

— Тебя не касается наша жизнь, — срываюсь, чувствуя себя истеричкой на её фоне. Но у меня и так гормоны шалят, ещё и вся ситуация просто расшатывает последние нервные клетки. — Прекрати делать вид, что ты что-то значишь. Столько раз тебя по-человечески просили оставить нас в покое, но ты…

— Просили, — хмыкает она и переводит взгляд на Глеба, который отворачивается к окну. — Но теперь кое-что изменилось, да, Глеб? Может, расскажешь ей… что было между нами вчера.

Внутри всё холодеет. Сердце замедляет ритм, а ребёнок внутри словно застывает вместе со мной. Я отхожу на два шага вбок, пытаюсь придерживаться за стену, чтобы не грохнуться.

— Я не верю, — слёзы всё же скатываются из глаз, падая сначала на губы, потом на белый халат.

— Мы целовались, Ярослава, — Глеб всё же говорит. — Был только поцелуй.

— Мне от этого не легче, — оседаю на пол, придерживая себя за горло, словно воздуха нет совсем.

— Я понимаю, — и даже сожаление слышу в его голосе, — но я правда ничего не знаю. Ничего не помню. Блядь. Я должен сам разобраться.

Невидимый нож медленно въезжает в грудину, остриё словно проходит между рёбер и задевает сердце, оставляя на нём огромные рубцы.

Я медленно встаю, иду к выходу, шаркая ногами по кафельному полу. Меня не догоняют, меня не пытаются остановить. И я чувствую, словно моя жизнь теряет какие-либо ориентиры.

Когда оборачиваюсь, Глеб всё так же стоит у окна, спиной ко мне. Леры рядом нет.

Мы разделились на троих и разошлись по разным углам, а вот какой итог будет, покажет только время.