Глава 55. Глеб

Просыпаюсь от того, что вокруг слишком тихо. Для гарнизона или госпиталя непозволительная роскошь, для этой квартиры аномалия.

Привык уже за эти месяцы к утреннему фоновому шуму: Яра возится на кухне, чайник свистит, вода в трубах гудит. А сейчас ни звука. Словно оглох.

Резко открываю глаза. Фокус наводится не сразу. Рядом со мной спит Яра, темные кудри разметались по подушке, тонкая рука собственнически закинута мне на грудь.

Дышит ровно, едва слышно. А я любуюсь ее красотой и нежностью… Как же мне все-таки повезло с ней. Она особенная.

Вчерашний вечер пробивает мозги автоматной очередью.

Мать. Ирка. Яра, которая всё это, оказывается, организовала втихую, прикрывая мои тылы. И тот ебаный разговор на кухне, когда она вывалила на меня всё разом: про пидораса Орлова, про Пашку, который в коме, про комиссию, что дышит мне в затылок.

Сука.

Сжимаю челюсти так, что зубы скрипят. Осторожно, чтобы не потревожить Яру, убираю её руку и выпутываюсь из-под одеяла.

Выхожу в коридор, и нос к носу сталкиваюсь с матерью.

— Ты чего не спишь? — шепчет она, кутаясь в шаль.

— А ты?

— Старая уже, много спать не могу, — впивается взглядом в моё лицо, сканирует, как рентгеном. — Ты как, сынок?

— Нормально.

— Врёшь.

Усмехаюсь краешком губ. От неё хрен что скроешь. Всю жизнь меня насквозь видит.

— Иди на кухню, чайник поставлю, — командует она тихо. — Поговорим.

Сидим в полумраке, за окном только-только начинает рассветать. Мать молча пододвигает ко мне кружку, ставит тарелку с бутербродами, прямо как из детства, как я люблю.

Толстый слой колбасы, черный хлеб, подсушенный на сковороде и кусок сыра.

— Рассказывай, — бросает коротко, складывая руки на столе.

— Мам, я сам ни хрена не понимаю, что рассказывать, — тру лицо жесткими ладонями, сгоняя остатки сна. — Пашка в коме. Я его на себе тащил, а он… Если бы не я, может, и не полезли бы туда. Мы же…

— Отставить, — мать резко поднимает ладонь. — Ты себя сейчас виноватым делаешь?

— А кто ещё виноват? Головой я должен был думать!

— Тот, кто отдавал приказы, Глеб. Тот, кто бросил вас туда без нормального прикрытия. Ты хоть знаешь, сколько таких, как ты, потом себя заживо сжирают? А толку от этого? Кому легче?

— Мам…

— Молчи, — обрывает она жёстко, и глаза ее блестят от слез. — Я твоего отца потеряла. Думаешь, я не знаю, что такое вина выдавшего? Думаешь, он себя не грыз, когда с лесов на той стройке навернулся? Грыз! И себя, и бригадира того, и судьбу-суку. Только легче не стало.

Я замолкаю. Крыть нечем.

— Ты Пашку спас? Спас. Вытащил живым? Вытащил. Значит, живи с этим стержнем, а не хорони себя раньше времени. А комиссия… — она пренебрежительно машет рукой. — Разберётесь. У тебя жена вон какая. Такая не бросит. За тобой в огонь пойдет и горы свернёт.

Смотрю на неё и вдруг понимаю, как дико мне её не хватало. Не редких звонков по телефону, а вот этого. Её жесткой, не терпящей нытья любви. Её веры в меня.

— Спасибо, мам, — выдыхаю глухо.

— Не за что, сынок. Иди, ложись ещё. Ярославе нужен мужик со свежей головой, а не этот… — она кивает на моё осунувшееся лицо. — Иди.

Только уснуть уже не выходит.

Валяюсь, пялясь в потолок. В башке крутится бетономешалка из мыслей. Аккуратно беру с тумбочки телефон, ухожу балкон и начинаю долбить по номерам.

Сначала в часть, потом в кадры. Стандартная бюрократическая отрыжка: пишите запрос, ждите комиссию, всё через задницу.

Потом знакомому медику из госпиталя Бурденко, связи-то остались. Прошу пробить по базам Пашку. Тот мнётся, обещает узнать, но сразу предупреждает, что данные засекречены, дело на контроле сверху.

Ближе к обеду меня начинает откровенно крыть.

Сижу на кухне, сжимаю мобильник в руке так, что пластиковый корпус трещит под пальцами. Внутри закипает глухая, черная злость. На ублюдочную систему. На бумаги.

И больше всего на себя.

Бессилие — самое паршивое чувство для мужика.

— Глеб?

— Не подходи сейчас, пожалуйста, — рычу, даже не оборачиваясь.

Яра замирает на пороге, спиной чувствую её взгляд, слышу её прерывистое дыхание, и от этого бесит всё ещё сильнее. Я не хочу, чтобы она видела меня таким слабым.

Прижатым к стенке.

— Глеб, — повторяет тихо, но родной голос не дрожит. — Посмотри на меня.

Разворачиваюсь резко, готовый рявкнуть, чтобы оставила в покое, но слова застревают в глотке. Она стоит в дверях, инстинктивно прикрывая ладонями округлившийся живот. Смотрит прямо на меня своими невозможными зелеными глазищами.

Без страха. Без жалости. Прямо под танк лезет, дура моя смелая.

— Что? — выдавливаю сквозь зубы.

— Ничего, — делает шаг вперед. — Просто хочу, чтобы ты знал, что я никуда не уйду. Я рядом.

— Яр, я сейчас не в том состоянии, чтобы…

— А я не спрашиваю, в каком ты состоянии, — подходит вплотную, кладет свои теплые ладони мне на грудь, прямо поверх футболки. — Я тебя таким тоже люблю. Злым, уставшим, виноватым. Любым. Понял меня?

И внутри что-то с громким хрустом ломается. Стена, которую я выстраивал всё утро, рушится к херам.

Выдыхаю так, словно легкие были забиты стеклом. Сгребаю её в охапку, прижимая к себе до хруста в ребрах, и зарываюсь носом в её волосы.

Запах настолько пьянит, что голову даже ведет в сторону.

— Я не знаю, что делать, — хриплю ей в макушку. Признаться в этом ей, всё равно что вскрыть вену. — Он в коме, Яр. А я даже узнать ничего не могу. Я связан по рукам и ногам.

— Узнаешь, — шепчет она уверенно, поглаживая меня по спине. — Ты всё сможешь.

— А если он умрет…

— Он не умрет. Ты его вытащил тогда не для того, чтобы он сейчас сдался.

Отстраняюсь, заглядывая в эти лесные омуты.

— Откуда ты знаешь?

— Чувствую, — моя девочка слабо улыбается уголками губ. — И вообще, у меня теперь через твоего сына прямая связь со вселенной. Так что не спорь со мной, Макаров.

Усмехаюсь. Впервые за эти долгие, блядь, часы.

— Дурочка ты моя.

— Твоя, — кивает она серьезно. — И это главное.

Ближе к вечеру телефон все-таки оживает.

Номер незнакомый, но московский. Внутри всё мгновенно сжимается в плотный, тяжелый кулак.

— Подполковник Макаров?

— Да.

— Вас беспокоят из военного клинического госпиталя. По поводу лейтенанта Астахова Павла.

Сердце пропускает удар и начинает долбить о ребра с удвоенной силой. Пальцы белеют на трубке.

— Слушаю. Говорите.

— Состояние вашего сослуживца оценивается как тяжелое, но стабильное. Вчера была зафиксирована положительная динамика. Пациент вышел из комы. Сейчас идет процесс…

В ушах звенит. Я больше ни хрена не слышу, что там дальше чеканит по протоколу женский голос.

Информация закрыта, обстоятельства выясняются… плевать.

Вышел из комы.

Отбиваю вызов, несколько секунд просто стою посреди коридора, тупо уставившись в стену. А потом срываюсь с места.

Влетаю в гостиную. Яра сидит на диване рядом с матерью, Ирка что-то им рассказывает. Они оборачиваются на меня разом, а Яра замечает мое лицо и тут же вскакивает с места.

— Глеб? — голос звенит от напряжения. — Что случилось? Из госпиталя звонили?

Я делаю к ней шаг, сгребаю в охапку обеими руками. Прижимаю к себе так, что она слабо охает, утыкаюсь лицом куда-то ей в шею.

— Жив, — хриплю, и горло дерет, как наждачкой. — Пашка жив. Вышел из комы.

Сзади раздается судорожный вдох Ирки, потом тихий, надрывный всхлип. Мать шумно выдыхает и начинает торопливо креститься, шепча что-то себе под нос.

А Яра просто молча обвивает меня руками за шею. Крепко-крепко.

Зарывается пальцами в мои волосы на затылке. И я стою посреди этой чертовой комнаты, вжимаясь в свою жену, чувствуя между нами упругий живот с нашим сыном, и впервые за долгие месяцы могу просто... дышать.

Полной грудью. Без этого свинцового груза вины, который давил меня к земле.

Жив.

Значит, всё не зря. Мы выкарабкаемся. Со всем остальным дерьмом, с комиссиями, рапортами, бумажками, мы разберемся. Теперь разберемся.

А еще бы узнать, кто все-таки дал добро на информацию про Пашку. Ведь кто-то захотел, чтобы я узнал, что он пришел в себя.