Глава 57. Глеб

Сегодня всё решится. Моя профессиональная жизнь, чертова выслуга лет, погоны…

На кону буквально вся моя жизнь, и я искренне чувствую, что дело обернётся в мою пользу.

Нет, блядь, я уверен в этом.

Не спрашивайте, откуда. Просто внутри, где-то глубоко под рёбрами, сидит это дурацкое, щемящее предчувствие. То ли от того, что Яра совсем рядом сопит, такая расслабленная, домашняя и тёплая, закинув на меня ногу. То ли от того, что мама на кухне уже уютно гремит чашками, а Ирка в ванной поёт дурным голосом — у неё с утра всегда приподнятое настроение, даже когда повода нет. Эта нормальная, мирная жизнь сейчас держит меня на плаву лучше любого броника.

Лежу, сверлю взглядом потолок и перебираю в голове варианты.

Комиссия… Дальше служить или спишут к чертям. Москва или снова пыльный гарнизон. Столько всего навалилось, а голова после той контузии до сих пор тяжёлая, гудит, и мысли иногда вязнут, словно в болоте.

Резкий звонок мобильного разрывает череду нескончаемых мыслей, бьёт по натянутым нервам. Резко подрываюсь, чтобы схватить трубку как можно быстрее, только бы не разбудить Яру.

Но моя девочка подскакивает первой, инстинктивно шарит рукой по тумбочке и подаёт мне телефон. Глаза со сна испуганные, тревожные, хотя она изо всех сил старается этого не показывать, кусая губы.

— Макаров слушает.

— Глеб Игоревич, вас сегодня ждут в одиннадцать. По поводу... — голос дежурного офицера звучит по-уставному официально, но я чётко улавливаю в нём едва заметные нотки человеческого сочувствия. — По поводу инцидента. Явка обязательна.

— Понял. Адрес тот же?

— Так точно.

Кидаю трубку на смятую простынь и с силой тру лицо жёсткими ладонями, пытаясь стереть остатки сна.

— Глеб? — Яра придвигается ближе, укладывая голову мне на плечо. От неё пахнет чем-то сладким и родным. — Что там?

— Вызвали. Сегодня в одиннадцать.

Она замолкает. Просто лежит, тяжело сглотнув, и медленно, успокаивающе гладит меня по груди. А потом вдруг выдаёт с какой-то отчаянной решимостью:

— Я с тобой поеду.

— Нет.

— Глеб...

— Я сказал — нет, — поворачиваюсь к ней, перехватываю её тонкое запястье и смотрю прямо в глаза. — Ты тут с пузом, Яра. Тебе рожать скоро, а там неизвестно ещё, какая мясорубка будет. Не хватало, чтобы ты в этих коридорах нервы себе жгла.

— А здесь я, по-твоему, не сжигаю?

— Здесь ты с мамой и Иркой, — выдыхаю я, смягчаясь, и бережно провожу ладонью по её тёплой щеке. — Я справлюсь, маленькая. Слышишь? Я справлюсь.

Она хочет спорить, я вижу, как упрямо вспыхивают её глаза. Но в конце концов она сдаётся и коротко кивает.

— Хорошо. Но ты мне позвони. Сразу, как всё закончится. Сразу же!

— Договорились.

Выхожу из дома в полдесятого. Накормленный матерью как перед убоем и перекрещенный её сухой рукой в дверях.

Она напутствует в коридоре, глядя на меня снизу вверх, но с такой силой во взгляде, что любой генерал позавидует:

— Держись, сынок. Слушай только себя. Правда за тобой.

— Ага.

— Я серьёзно, Глеб. Ты мужик у меня крепкий. И помни, что ты теперь не один, — она многозначительно кивает в сторону спальни, где осталась Яра досыпать. — Ради них выстоишь.

Мне вообще адски повезло с женщинами. Что с матерью, чьего стержня хватило бы на роту солдат, что с сестрой… А жена у меня какая!

Да она не просто идеал женщины, она самая лучшая.

На улице морозно. Зимнее солнце зло слепит глаза, колючий снег громко хрустит под берцами. Иду пешком, чтобы морозный воздух немного проветрил гудящую башку, и против воли прокручиваю в мыслях тот день.

Как до хрипоты орал на Пашку, чтобы пригнулся. Как тащил его, обмякшего и тяжёлого, на себе, чувствуя, как горячая кровь пропитывает форму, а силы стремительно заканчиваются. Как пересохло в горле. Как потом рвануло так, что мир превратился в оглушительный звон, а потом и вовсе погас.

Если бы мне сейчас дали шанс вернуться назад и сделать по-другому — я бы, не задумываясь, сделал всё точно так же.

Потому что он живой. Потому что я живой и снова вижу это слепящее солнце. Потому что по-другому было просто сука нельзя.

Здание, куда меня вызвали на ковёр, выглядит до тошноты обычно. Серое, казённое, с безликой табличкой на массивной двери.

Внутри стойко пахнет пыльными бумагами, дешёвым кофе и чем-то неуловимо тревожным.

Знакомый запах.

Я столько лет по таким кабинетам ходил, что мог бы узнать эту атмосферу с закрытыми глазами.

Меня встречает молодой лейтенант с бегающим взглядом и молча провожает до нужной двери.

Кивает коротко, словно боится заразиться моими проблемами:

— Там уже ждут.

Делаю глубокий вдох. Захожу.

За длинным, полированным столом сидят трое. Полковник из штаба, с которым я пару раз пересекался в командировках — мужик тертый, но системный. Ещё один хмырь в штатском, цепкий взгляд профиля, сто процентов из особого отдела. И женщина, строгая, с наглухо застегнутой пуговицей на вороте, в массивных очках, с пухлой папкой в руках.

Моё личное дело.

— Подполковник Макаров, присаживайтесь.

Упираюсь руками в спинку стула, затем сажусь. Стараюсь дышать ровно и глубоко, как учили.

— Мы собрались, чтобы разобраться в обстоятельствах того выхода. Есть серьёзные вопросы к вашим действиям, Макаров. По некоторым данным, вы нарушили прямой приказ и повели людей в зону, где их жизни подвергались неоправданной опасности.

— Я повёл их туда, потому что иначе они бы гарантированно погибли, — чеканю каждое слово, глядя прямо на штабного. — Там была засада. Если бы мы остались в квадрате, как предписывал приказ, нас бы просто расстреляли как в тире.

— У вас есть доказательства целесообразности вашего решения?

— Есть показания тех, кто был со мной в тот день. Кроме лейтенанта Астахова, который сейчас, по понятным причинам, не сможет их дать.

Женщина сухо шелестит страницами в папке, поправляя очки.

— Мы детально ознакомились с показаниями ваших сослуживцев. Трое из них дали чёткие письменные свидетельства, подтверждающие, что ваши нестандартные действия буквальным образом спасли им жизнь. Более того, двое написали рапорты с настоятельной просьбой не привлекать вас к ответственности.

Я молчу, стиснув челюсти, чтобы не выдать удивления. Пацаны… Я ведь даже не знал об этом. Ком в горле застревает и не дает воздуху циркулировать.

— Также мы час назад связывались с госпиталем, — продолжает она ровным тоном. — Состояние Астахова стабилизировалось, он идёт на поправку. Как только врачи разрешат, мы получим и его показания.

Полковник из штаба сцепляет пальцы в замок и тяжело смотрит на меня, сдвинув брови к переносице.

— Скажите, Макаров… вы осознавали риск, когда меняли маршрут?

— Осознавал. Но если бы я в тот момент думал о собственных рисках и уставах, они бы все там легли в землю.

Он смотрит на меня долгих несколько секунд. Потом медленно, задумчиво кивает.

— Хорошо. Позиция ясна. Мы примем решение. Подождите в коридоре, подполковник.

И всё? Так быстро?

Я шёл сюда как на расстрел, готовился с боем отстаивать каждое своё решение, а сейчас, выйдя за дверь, не ощущаю ничего, кроме звенящей пустоты. Будто из меня выкачали весь кислород.

Опускаюсь на жёсткий стул в пустом коридоре и гипнотизирую стрелки наручных часов. Перед глазами стоит Яра. Представляю, как она там изводится на нервах, ходит из угла в угол, накручивая себя. Я столько всего должен ей сказать, так невероятно виноват перед ней за весь этот ад.

Головой-то я чётко осознаю: не специально отшиб себе память после той контузии, не по своей воле прокатил любимую женщину по таким жутким эмоциональным качелям. Но этот свинцовый груз вины давит на плечи так, что дышать больно. Потому что с ней так нельзя. Она такого дерьма не заслужила.

Время тянется как гудрон. Проходит пятнадцать минут. Двадцать. Полчаса.

В кармане вибрирует телефон. Сердце тут же болезненно ёкает.

Всё-таки не выдержала моего молчания.

Снимаю трубку, и в динамике бьётся её голос — звенящий, как натянутая до предела струна. Она тут же начинает испуганно тараторить, сбиваясь на полу всхлипы, а мне сейчас важнее всего на свете просто её успокоить, стать для неё стеной, как и должен.

— Ещё нет, родная, — отвечаю глухим шёпотом, прикрывая рот ладонью, чтобы не разносить эхо по этажу. — Всё нормально, жду решения.

Долгая дрожащая пауза на том конце, а потом тихий, отчаянный выдох:

— Я молюсь, Глеб. Молюсь за тебя.

Горько усмехаюсь, пряча тёплую, рвущуюся наружу улыбку от пустых коридорных стен. Говорю ей, как сильно, до одури её люблю, обещаю скоро набрать и сбрасываю вызов.

Только через сорок долгих, изматывающих минут дверь кабинета наконец с щелчком открывается. Женщина выходит первой, плотно прижимая к груди свою папку, и бросает на меня короткий, нечитаемый взгляд:

— Заходите, подполковник.

Возвращаюсь в кабинет. За длинным столом всё изменилось. Особист в штатском уже стоит, сухо и по-деловому застёгивая портфель с бумагами. А полковник из штаба смотрит на меня и... вдруг едва заметно, как-то по-человечески тепло улыбается одними глазами.

— Комиссия постановила: ваши действия признаны полностью соответствующими боевой обстановке, — его голос звучит уже не казённо, а твёрдо и уважительно. — Нарушений приказа не выявлено. Более того, Макаров, мы подготовили представление к награде. За грамотное руководство и спасение личного состава в условиях, сопряжённых с исключительным риском для жизни.

Я стою как вкопанный. Просто не верю своим ушам. Воздух снова комом застревает в горле.

Да что ж блядь такое?

— То есть... — хрипло переспрашиваю я, чувствуя, как под рёбрами начинает бешено колотиться сердце.

— То есть можете быть абсолютно свободны, подполковник Макаров. Идите к семье, — полковник коротко кивает мне на прощание. — И... спасибо за службу.

И это всё?

Выхожу из здания на ватных ногах. Так быстро?

Я готовился к самым жёстким сценариям, к судам, к срыву погон, стискивал зубы в ожидании удара, хоть в глубине души и продолжал верить в лучшее. Но оказывается… Оказывается, жизнь не всегда бывает только беспросветным дерьмом.

Вдыхаю морозный воздух полной грудью, чувствуя, как он обжигает лёгкие — сладкий, пьянящий воздух свободы. Достаю телефон и набираю единственный нужный номер.

Жизнь продолжается. Как минимум потому, что конкретно в моей судьбе есть эта невероятная, особенная женщина. Без неё я бы точно сломался или сдох там, в забытом богом ущелье.