Глава 58. Ярослава

Меня будит острая, тянущая боль внизу живота. Она врывается в сон нагло, заставляя резко открыть глаза и замереть.

Я стараюсь не дышать, прислушиваясь к собственному телу. Малыш внутри тоже затихает, словно сгруппировавшись в ожидании. Спустя минуту спазм отпускает так же внезапно, как и начался. С облегчением выдыхаю, убеждая себя, что это просто ложная тревога. Тренировочные. Анастасия предупреждала, что на этом сроке так бывает.

Осторожно перекатываюсь на бок и перевожу взгляд на диван. Глеб спит там уже вторую неделю — боялся случайно задеть меня во сне. Лежит неудобно, вполоборота, свесив тяжелую руку к полу. Лицо расслабленное, без привычной жесткой складки между бровей. Сейчас он совсем не суровый подполковник. Не герой. Просто мой уставший мужчина, которого я так люблю.

Новая волна накатывает быстрее, чем я успеваю сделать следующий вдох. Опоясывает спину, скручивает так, что темнеет в глазах.

— Ох...

Пальцы намертво впиваются в простыню. Я выгибаюсь, пытаясь наладить дыхание, как учили на курсах.

Вдох, выдох. Раз, два, три...

Нет, счет сбивается, воздух застревает в горле. И когда боль наконец нехотя отступает, сомнений не остается. Это не ложная тревога. Началось.

— Глеб, — зову тихо, потому что голос отказывается слушаться. — Глеб!

Он подскакивает мгновенно, словно по боевой тревоге. Оценивает обстановку за долю секунды, находит меня взглядом и тут же оказывается рядом у кровати.

— Что? Яра, что такое?

— Рожаю, кажется.

Его лицо в этот момент — это отдельная история. Настоящий офицер, не раз смотревший в глаза реальной опасности, бледнеет как полотно. Глаза округляются, челюсти сжимаются до скрипа. Я бы рассмеялась от этого контраста, если бы не было так больно.

— Как это — кажется? Ты уверена?

— Глеб, у меня настоящие схватки. Я уверена.

Он пулей вылетает из спальни, и уже через секунду в коридоре громыхает его почти командный голос:

— Мам! Ирка! Она рожает!

Дальше квартира погружается в контролируемое безумие. Любовь Васильевна тут же берет руководство на себя, Ира гремит молниями на заранее собранных сумках. Меня бережно, но настойчиво кутают в безразмерное пальто, полностью игнорируя мои слабые протесты о том, что мне вообще-то жарко. Глеб не выпускает мою руку, и я чувствую кожей, как его большая, горячая ладонь мелко дрожит.

В такси он сидит как каменный. Взгляд прикован ко мне. За окном проносится зябкое, серое утреннее небо, а в салоне слышно только мое прерывистое дыхание. Интервалы съеживаются.

Четыре минуты. Три... Две.

— Глеб, — шепчу я, когда очередной спазм сжимает внутренности в тугой узел. — Дыши со мной.

— Я дышу.

— Нет, ты не дышишь. Ты задерживаешь дыхание.

Он делает судорожный вдох и медленный выдох. Смотрит на меня так, словно сам забирает часть моей боли, и от этого откровенного, беззащитного страха в его глазах у меня внутри всё переворачивается.

— Я справлюсь, — пытаюсь улыбнуться. — Всё будет хорошо.

— Я знаю, — хрипло отвечает. — Просто... я ни хрена не могу сделать. Только сидеть.

— Сиди. Держи за руку. Это уже очень много.

В родильном блоке время теряет свои привычные границы. Анастасия встречает нас собранная и спокойная. Ее мягкая улыбка и ободряющее поглаживание по плечу действуют как хорошее успокоительное.

— Ну что, встречаем?

— Встречаем, — выдыхаю.

Глеб шагает за мной в палату. Дежурная акушерка делает шаг наперерез, чтобы остановить его, но он переводит на нее такой тяжелый, немигающий взгляд, что она осекается.

— Я с женой, — говорит он.

И это не звучит как просьба. Это констатация неоспоримого факта.

Дальше всё превращается в череду медицинских манипуляций.

Меня переодевают, подключают к датчикам КТГ. По палате разливается монотонный стук маленького сердца. Схватки становятся чаще, агрессивнее. Боль стирает границы реальности, и я уже не могу сдерживать крик. Сил не остается, кажется, что тело вот-вот сломается пополам от этого напряжения.

— Яра, смотри на меня, — Глеб нависает сверху, промакивает мой влажный лоб полотенцем. — Только на меня.

— Я больше не могу...

— Можешь. Ты всё можешь. Вспомни, как я тебя тогда из воды вытаскивал. Ты же не сдалась. Боролась.

— Там... — я судорожно хватаю воздух, — там было просто холодно! А тут больно!

— А я здесь. Держу тебя. И никуда не отпущу.

Я вцепляюсь в его пальцы с такой силой, что, наверное, ломаю ему суставы. Но он даже не морщится. Железно держит мою ладонь, дышит со мной в такт, постоянно гладит по спутанным волосам.

— Ты сильная, — шепчет он мне прямо в висок. — Самая сильная, кого я вообще знаю.

— Ты... меня не знал до этого... — выдыхаю сквозь зубы.

— Знал. И знаю. Давай, Яра. Потерпи. Еще немного.

А потом сквозь гул в ушах прорывается четкий голос Анастасии:

— Тужься!.

И я собираю все остатки сил, которых, казалось, больше нет. До потемнения в глазах, до звона в висках, до хруста челюстей. Глеб продолжает что-то говорить, но я читаю только по губам.

Весь мир сужается до одной единственной точки — туда, где прямо сейчас бьется, прокладывая себе путь, наша новая жизнь.

— Еще раз, Ярослава! Умничка, еще!

Крик срывает связки. Я молюсь про себя — всем святым, в пустоту, лишь бы всё закончилось хорошо.

И вдруг невыносимое напряжение обрывается. Наступает резкая, звенящая тишина.

А за ней плач.

Тонкий, требовательный, абсолютно живой звук, от которого внутри всё переворачивается.

— Мальчик, — с теплой, усталой улыбкой выдыхает Анастасия поверх маски. — Крепкий мальчик, Ярослава.

На мою обнаженную грудь опускают что-то невероятно горячее, влажное и такое крошечное, что я боюсь пошевелиться. Смотрю сквозь пелену слез и просто не верю.

Красный, сморщенный комочек. Глазки крепко зажмурены, рот возмущенно приоткрыт, крошечные кулачки сжаты в знак протеста против этого нового, прохладного мира.

А на макушке — темные, влажные завитки. Совсем как у меня.

— Здравствуй, — шепчу пересохшими губами. Слезы нескончаемым потоком текут по щекам, смешиваясь с потом. — Здравствуй, мой маленький.

— Яра... — Глеб совсем рядом. Я кожей чувствую его сбивчивое, тяжелое дыхание. Мужской голос, привыкший отдавать жесткие приказы, сейчас надломлен и тих. — Можно... можно мне?

Я слабо киваю.

Акушерка помогает бережно перехватить малыша. Огромные, грубые руки Глеба принимают этот невесомый сверток с такой звенящей осторожностью, будто ему доверили самую хрупкую вещь во Вселенной.

Он замирает. Смотрит на сопящее личико и молчит. Поначалу кажется, что он даже не дышит, боясь спугнуть момент. А потом я вижу то, чего не ожидала увидеть никогда. По небритой щеке сурового подполковника скатывается капля.

За ней — еще одна, теряясь в щетине.

— Сын, — почти беззвучно произносит он, часто моргая. — Здоровый. Весь в тебя.

— А характер явно твой, — слабо усмехаюсь, чувствуя невероятное физическое опустошение и одновременно абсолютную полноту жизни. — Слышал, как орал на весь родзал, стоило только появиться?

— Ну и правильно. Мужик должен уметь заявить о себе, — Глеб сглатывает ком в горле и наконец отрывает взгляд от ребенка, чтобы посмотреть на меня.

В его потемневших глазах плещется столько обнаженной, беззащитной нежности, что у меня снова перехватывает горло.

— Спасибо тебе, Яра.

— За что?

— За всё. — чуть склоняется ко мне, прижимая к себе сына. — За него. За меня. За то, что тогда не бросила.

Я с трудом приподнимаю ослабевшую руку, касаюсь его горячей, колючей щеки и стираю большим пальцем влажную дорожку.

— Ты мой, — говорю я тихо, но очень твердо. — И я никуда не денусь.