- 18 -

– Ладно, – говорю хрипло. – Мы… останемся в саду. Ждём тебя в группе. Только постарайся быстрее.

Прямо чувствую, как эти слова с трудом выходят из меня. Наступаю себе на горло, на обиду, на все свои принципы.

В этот момент я одинаково ненавижу и Гордея, и себя.

Его – потому что опять ставит перед фактом, и всё выглядит так, будто выбора нет.

Себя – потому что правда нет. Не могу я так поступить с ребенком. Не могу и точка.

В голове уже бешено щёлкают варианты.

Лёву, если что, отведу в соседнюю комнату, посажу за стол, дам фломастеры и включу мультик на телефоне. Дверь прикрою. Когда Гордей придёт, выведу Аню в коридор одна. Не дам ему сунуться дальше. Не дам взгляду даже скользнуть туда, где может оказаться мой сын.

Азавтра …

Завтра переведусь в другую группу.

Напишу заявление, попрошу заведующую. Сошлюсь на здоровье, на нагрузку, на что угодно. Только бы не пересекаться больше с этой семейкой. Ни с ним, ни с его Никой, ни с этой ситуацией. Лишь бы уйти отсюда. Из этой группы. Из этого ядерного пересечения прошлого и настоящего.

– Понял, – коротко бросает Гордей. – Уже выезжаю. Варя…

Сжимаю зубы.

– Что? – спрашиваю резче, чем собиралась.

– Спасибо, – выдыхает он непривычно мягко.

Сбрасываю звонок, не давая себе ни секунды на анализ.

– Ну что, – откашливается Николай Петрович, вскидывая на меня глаза. – Набираю заведующую?

Мотаю головой:

– Не надо. Отец уже едет. Заберёт ребёнка сам. Давайте… сделаем вид, что всё по правилам. Ребёнок был с воспитателем до семи, дальше его забрал родитель. Без приключений.

Охранник долго смотрит, прищурившись, явно колеблется.

Потом тяжело вздыхает, щёлкает ручкой и закрывает журнал:

– На вашей совести, Варвара Сергеевна, – бурчит. – Девчонку, конечно, жалко. Ладно, идите. Ничего я не видел.

– Спасибо, – шепчу, и в голосе больше благодарности, чем хотелось бы.

Возвращаюсь в группу.

Лёва и Аня оборачиваются на меня одновременно.

– Мам, ну мы пойдем домой? – недовольно тянет сын, прижимая к груди машинку.

Смотрю на них двоих – на своего и на его.

На двух детей, которым плевать, кто кому что сказал, кто кого предал, кто кому записку оставил.

Они просто хотят есть, играть и чтобы их забрали домой вовремя.

– Нет. Мы еще немного родителей Ани подождем, печенье поедим.

– Печенье? – глаза у детей вспыхивают, как гирлянды.

– Да, – натягиваю улыбку на лицо. – Настоящую пирушку устроим.

– Ура! – одновременно выкрикивают оба. Переглядываются, хихикают, будто уже в сговоре.

Лёва тут же строит новый план:

– А можно ещё чай? И мультик?

– Можно, – отвечаю автоматически.

Я ставлю перед ними тарелку с печеньем, наливаю в маленькие кружки чай, смотрю, как они усаживаются рядом, плечом к плечу, и грызут печенье так серьёзно, будто это какая-то огромная жизненная задача.

А внутри у меня всё так же гудит.

От злости, от усталости, от того, что, какую бы правильную сторону я ни выбрала, в итоге расплачиваться всё равно приходится детям.

– Вкусно? – спрашиваю, скорее чтобы хоть что-то сказать, чем из реального интереса.

Они кивают синхронно, даже не поднимая головы.

Я отворачиваюсь к столу, потому что в какой-то момент становится физически тяжело смотреть сразу на двоих. На двух детей, которые так связаны с моей жизнью одним и тем же мужчиной.

Ставлю пустую кружку в раковину, машинально полощу её под струёй воды, а сама уже не здесь.

Взгляд каждые две минуты тянет к окну, будто там кто-то держит меня на невидимом поводке.

Пятнадцать минут. Двадцать.

Сумерки за окном начинают сгущаться. Фары машин режут сумерки, во дворе то и дело кто-то проходит.

Я уже даже не притворяюсь, что не смотрю. Бессмысленно. Просто замираю у подоконника, пока дети шуршат за спиной игрушками.

И вижу.

Фары знакомой машины вырастают из темноты, как два прожектора, медленно выкатываются к воротам и плавно паркуются у самого входа. Силуэт за рулём я узнаю по посадке, по тому, как он держит плечи.

У меня внутри всё буквально проваливается.

– Господи, помоги, – выдыхаю почти беззвучно, сама не веря, что это сказала.

Разворачиваюсь к детям, натягиваю на лицо что-то, отдалённо похожее на спокойствие:

– Лёв, – голос чуть срывается, я прочищаю горло, пробую ещё раз. – Лёвочка, пойдём-ка в комнату. Я тебе мультик включу и ты Ане картину нарисуешь. Помнишь, как ты динозавра рисовал?

– Помню! – он вскакивает, глаза тут же загораются. – Я Ане такого нарисую! С зубами! И хвостом! И чтобы огонь!

– Вот, отлично, – тороплю, подгоняя его к двери в спальню.

Лёва сразу кидается к столу, достаёт фломастеры. Пальцы у меня дрожат, пока ищу на телефоне мультик с говорящими машинками. Попадаю по экрану не с первого раза. Включаю. Звук делаю чуть громче обычного, почти на максимум.

– Я дверь закрою, ладно? – предупреждаю, стараясь, чтобы это звучало буднично.

– Хорошо, – кивает Лёва, уже выводя первого зубастого монстра, которому, судя по полосам, снесло полморды. – Мам, смотри, он злой будет!

Ты ещё не знаешь, сынок, что такое «злой»…

Закрываю дверь в комнату так тихо, как только могу, будто это не просто дверь, а последняя перегородка между моими прошлым и настоящим.

Возле Аниной кабинки всё делаю на скорости x2.

Хватаю с крючка Анину куртку, в спешке чуть не забываю шапку, возвращаюсь за ней с коротким внутренним матом. Девочку подзываю к себе, голос делаю максимально мягким:

– Аня, солнышко, давай оденемся. Папа уже приехал.

Слова сами срываются, автоматом. И я понимаю, что ляпнула их только тогда, когда Аня вскидывает на меня глаза.

Большие, серьёзные.

– Папа? – шепчет она, как будто боится поверить. – Правда?

По реакции понимаю, что сказала что-то не то. Как будто влезла туда, куда меня никто не звал. Она смотрит на меня, как на человека, который вдруг пообещал невозможное.

Молодец, Варя...

Корю себя за несдержанность, за язык без тормозов. Но времени на объяснения нет.

Я просто молча киваю, аккуратно натягиваю на неё куртку, застёгиваю молнию, запихиваю непослушные волосы под шапку. Пальцы всё ещё дрожат.

Дверь распахивается ровно в тот момент, когда я застёгиваю последнюю пуговицу.

На пороге Гордей. Хмурый, собранный. Челюсть сжата так, что желваки играют на скулах. Здоровый, уставший мужик после тяжёлого дня. Взгляд жёсткий, но под ним огромная усталость. На воротнике и плечах тают хлопья снега.

– Держи, – почти выплёвываю, мягко выталкивая Аню вперёд. – Всё нормально. Поела печенье, поиграла. До свидания.

Голос получается слишком быстрым, отрывистым, словно я читаю рапорт, который хочу поскорее закончить. На него самого я почти не смотрю.

– Спасибо, – произносит он глухо. – Я…

– Всё в порядке, – спешно отрезаю. – Действительно. Езжайте домой.

У меня буквально зудит кожа, пока он стоит в проёме. Каждая лишняя секунда – как отсчёт до катастрофы.

Раз, два, три…

Ещё чуть-чуть, и сын выкрикнет «Мааам!» из комнаты.

– Варя… – Гордей чуть подаётся вперёд. – Я хотел…

– Не надо, – перебиваю. – Правда. Всё хорошо. Ребёнок в целости, опека не понадобилась. Считаем, что день удался.

Пытаюсь плотнее придвинуть Аню к нему, как будто физически выталкиваю их за пределы группы, из своей жизни, из зоны риска.

И тут Аня подаёт голос:

– Я только с Лёвой попрощаюсь! Быстро!

И, не ожидая ни моего, ни его разрешения, шмыгает мимо меня вглубь, юрко, как мышонок.

– Аня, подожди… – вырывается у меня.

Но поздно.

У меня мир на секунду переворачивается.