- 19 -

Гордей вскидывает брови.

– У тебя ещё одного ребёнка не забрали? – тон вроде бы ровный, но взгляд сразу цепляется за закрытую дверь комнаты и на ней останавливается.

Земля под ногами становится какой-то вязкой.

– Это… – язык предательски заплетается. – Охранник попросил приглядеть. Внук… – выдыхаю, чувствуя, как уши вспыхивают огнём. – Я иногда за ним смотрю…

Сама слышу, что несу.

Чушь. Глупая, дырявая чушь, которая не выдерживает никакой критики.

Гордей молчит, но мне даже не нужно, чтобы он что-то говорил. Я чувствую, как его взгляд буквально ощупывает пространство. Дверь, под которой пробивается полоска света, мои дрожащие пальцы, неестественно бодрую улыбку.

Ему по роду службы, вообще-то, людей читать приходилось. А я тут с «внуком охранника».

Внутри всё сжимается в тугой узел.

Я понимаю, что вру плохо, неловко, по-детски.

Но не врать – означает открыть дверь, и тогда… тогда у него в один момент сложится вся картинка. Лицо Лёвы, его возраст...

Я зажата между двумя страхами.

С одной стороны – страх быть пойманной на идиотской лжи.

С другой – страх, что правда разорвёт ту хрупкую, кривую, но всё же мою жизнь, которую я с таким трудом склеила.

Я вижу, как у него чуть напрягается линия плеч, как взгляд на долю секунды темнеет. Он ещё молчит, ничего не спрашивает…

А мне уже хочется провалиться сквозь пол, лишь бы не встречаться с этими глазами, в которых слишком много вопросов, на которые я не готова отвечать.

Спасает телефонный звонок.

Гордей быстро вытаскивает аппарат из кармана.

– Да, – рявкает он вместо приветствия. – Где ты, мать твою, носишься?!

Голос у него тот самый, строевой. От которого взрослые мужики в стойку встают.

Пауза. В динамике тоненько зудит Никин голос. Слов не разобрать, только интонацию: визгливо-оправдательную. Он разворачивается чуть боком, но не уходит, не закрывает дверь. Стоит тут же, в проёме.

– Кто, Ника?

Секунда. Другая. Я вижу, как у него меняется лицо. Злость улетучивается, остаётся что-то… тяжёлое, непонятное. Он смотрит не на меня, мимо. Сквозь стену.

– Повтори, – коротко просит, уже не орёт. – Нормально.

Снова Ника тараторит в трубку, на этот раз тише.

Гордей закрывает глаза, медленно, будто ему надо собрать себя заново.

– Нашёлся… – шепчет он, как будто сам себе. Потом уже в трубку: – Это точно? Ты уверена? Не путаница?

Опять этот женский гомон в динамике, нервный смех, всхлипы.

– Понял, – он выдыхает сипло.. – Нет, я не ору. Дыши. Жива и слава богу. Я сейчас с Аней, мы… – он бросает быстрый взгляд на меня и снова отворачивается, – мы сейчас приедем. Ты могла хотя бы кому-нибудь позвонить, Ника? Чтобы девочку забрали.

Молчание. Потом сдержанное:

– Ладно. Разберёмся позже.

Большой палец уверенно давит на кнопку сброса.

Гордей не сразу убирает телефон. Стоит, глядя в одну точку, как будто пытается сфокусироваться в новом мире, который за одну минуту стал другим.

Я слышу, как в груди неприятно гулко отзывается собственный пульс.

– Всё в порядке? – выговариваю наконец, потому что пауза становится невыносимой.

Гордей моргает, словно вспоминает, что не одни.

Смотрит на меня… и впервые за всё время в его взгляде нет ни злости, ни привычной стальной собранности. Там ошарашенность.

– Да, – выдыхает он. – Егор нашёлся.

– Егор? – переспросить успеваю прежде, чем мозг складывает два и два.

– Да. Отец Ани.

Просто фраза. Два слова.

А у меня внутри будто кто-то выдёргивает несущую балку.

И именно в эти несколько секунд, пока я стою, как парализованная, дверь комнаты распахивается. Влетают дети.

Лёва, с фломастером в руках и листом бумаги, исполосованным зелёным динозавром и Аня, сияющая, как лампочка, явно довольная результатом.

– Мама, посмотри, что я Ане нарисовал! – радостно орёт мой сын.