- 24 –

* Варя *

Я режу картошку так, что нож пару раз чуть не срывается мне на пальцы.

Лезвие стучит по разделочной доске, ломтики летят в разные стороны. На плите сопит кастрюля с водой, в микроволновке гудит котлета.

Готовлю нам с Лёвкой ужин и изо всех сил пытаюсь ни о чём не думать.

Выходит отвратительно.

Раз в две минуты, как заведённая, иду к окну.

Во дворе темно. Фонарь под окнами моргает. Снег на машинах соседей, редкие прохожие.

Гордея нет.

Вроде бы можно выдохнуть. Но не выдыхается.

Опять он диктует правила.

Опять: «я отвезу и вернусь».

Опять все должны под него подстраиваться, как когда-то давно.

И да, меня это бесит. Так, что пальцы сводит, а нож хочется воткнуть в разделочную доску до треска.

За эти годы я как-то привыкла, что решения принимаю сама. Плохо, криво, через слёзы и приступы, но сама.

Куда идти, где работать, как лечиться, каких врачей терпеть, а каких посылать, когда ложиться спать, что купить ребёнку, от чего отказаться, чтобы хватило на лекарства.

И вот он появляется и за один день рушит эту хрупкую автономию. Мы поедем, мы поговорим, у нас сын, так больше не будет... Командир, блин!

Кастрюля начинает бурлить сильнее, вырывая меня из мыслей. Убавляю газ, помешиваю.

Из комнаты доносится Лёвин голос. Сын что-то вдохновенно объясняет своей машинке. У него сегодня праздник: у него появился отец. Пусть пока без лица, без конкретики, но сам факт.

Спасибо, Гордей. Удружил.

– Ма-аам! – кричит Лев в нетерпении. – Ну когда уже?

– Сейчас, – отвечаю, сливая воду из кастрюли. – Две минуты, и марш за стол.

Две минуты превращаются, как водится, в пять.

Я снова подхожу к окну.

Ни фар, ни знакомого силуэта, ни стука дверцы. Двор живёт своей обычной жизнью.

Может... Устал, уложил Аню. Там Ника со своими «ой, пробки, зачёты, препод-идиот».

Мало ли дел у человека. Не до меня.

Глупая надежда поднимает голову: вдруг передумал?

Вдруг всё-таки не вернётся?

Вдруг это был на эмоциях выплеск, а завтра он остынет и решит, что ему эта головная боль с бывшей и внезапным сыном не нужна?

– Мам, я уже почти умер от голода, – трагически появляется в дверях Лев.

– С таким аппетитом – выживешь, – бурчу, ставя тарелку на стол. – Руки помыл?

– Да, – демонстративно трясёт мокрыми ладошками.

Ужин проходит почти спокойно. Почти.

– Мам? – начинает сын уже на второй ложке.

Я внутренне напрягаюсь. Вот он, итог дня.

– М-м? – делаю вид, что очень занята едой.

– А мой папа… он где сейчас? – осторожно спрашивает сынок. – Ты знаешь?

Раньше я бы легко ушла в дежурное «далеко», «в другом городе», «потом расскажу».

Но сегодня после садика и его встречи с отцом мне становится противно от мысли снова врать.

– Не знаю, – отвечаю ровно. – Но, кажется, скоро узнаем.

Лев это переваривает пару секунд, потом кивает, как взрослый, и переключается обратно на котлету.

После ужина мы моем посуду вдвоём. Он стоит на табуретке, весь в брызгах, с серьёзным видом натирает губкой тарелки.

– Я хорошо мою? – уточняет.

– Идеально, – отвечаю, хотя половину придётся перемыть. – Посудомоечная машина моей мечты.

Он довольно сопит.

Потом ванна. Вода шумит, пена растёт такой высоты, что впору вызывать спасателей. Пол, естественно, в воде. Уточки выстроены по периметру бортик.

– Мам, а папа умеет плавать? – доносится из пенных облаков.

– Да, – отвечаю автоматически, мысленно костеря Гордея, который сейчас, возможно, даже не думает о том, какое цунами он поднял в нашей квартире.

– Тогда хорошо, – удовлетворённо заключает сын. – Я тоже научусь. Я же на него похож… да?

Он произносит это тихо, почти робко. Как будто спрашивает разрешения быть похожим.

И у меня внутри что-то болезненно сводит.

Да. Похож. Глазами, посадкой бровей, упрямством, вот этим прямым взглядом, который он сегодня кинул в коридоре садика. Даже машинки свои он строит так, будто выстраивает колонну по уставу.

Я сглатываю.

– Немного похож, – шепчу тихо и Лева радостно улыбается в ответ.

Укладываю его уже почти без сопротивления. Он зевает во весь рот.

– Мам, – лепечет уже на грани сна. – А когда он придёт… ты меня с ним познакомишь?

– Посмотрим, – шепчу, поглаживая по волосам. – Спи, сынок.

Он ещё что-то бормочет и проваливается в сон. Я сижу рядом, слушаю его ровное дыхание и чувствую, как другая часть меня отчаянно надеется: может, Гордей и правда не придёт.

Может, эта фраза «я вернусь» растворится вместе со снегом на его плечах.

Может, можно будет снова сделать вид, что ничего не случилось.

Хотя… уже не получится.

Поднимаюсь и плетусь в душ. Горячая вода льётся на плечи, стекает по коже, смывает липкий страх, злость, усталость и весь сегодняшний сумасшедший день.

Я закрываю глаза и даю себе одну маленькую минуту просто не думать.

Не думать о его лице в дверях группы.

Не думать о слове «чудовище», которое до сих пор отзывается внутри эхом.

Не думать о том, как Лев сказал «мой папа офицер» и светился так, будто ему подарили не просто информацию, а новый мир.

Минуту получается. Две – уже хуже. На третьей я ловлю себя на том, что прислушиваюсь, не раздался ли за дверью звонок.

Смешно. Иногда я ненавижу своё сердце не только за диагноз, таблетки, очереди к кардиологу, а за способность всегда жить в постоянном режиме тревоги.

Выключаю воду, накидываю пижаму и именно в этот момент раздаётся осторожный стук в дверь.

Нет.

Ну нет.

Серьёзно?

На секунду хочется просто сесть на крышку унитаза и не двигаться.

Как будто, если я не открою, мир по ту сторону двери перемотается обратно и сделает вид, что ничего не было: ни сада, ни Ани, ни фразы «у нас сын».

Сжимаю зубы и торопливо скручиваю волосы мокрым пучком на затылке.

Стук не повторяется, но это даже хуже.

Он там. Ждёт. Спокойно. Абсолютно уверенный, что я открою.

Иду к двери.

Каждый шаг отдаётся в груди.

Хочется развернуться и уйти в другую сторону, обратно в душ, под воду, или в комнату к Лёве, спрятаться под одеяло и сделать вид, что меня нет дома. Но ребёнок спит. И там, за дверью, человек, который теперь знает, что этот ребёнок – его.

Щёлчок замка звучит громче, чем сам стук. Открываю.

Гордей стоит, упершись одной рукой в косяк. Куртка расстёгнута, под ней тёмный свитер. На воротнике лежат ещё не растаявшие снежинки. Волосы чуть влажные, в беспорядке. Видно, снова попал под снег или прошёлся без шапки от машины до подъезда. Лицо уставшее, жёсткое.

Взгляд из-под бровей. Тяжёлый, цепкий. Такой, от которого становится неуютно физически.

– Заходи, – коротко выдыхаю.

Он переступает порог, закрывает дверь за собой. Движения отточенные, уверенные, как будто это его дом, а не моя территория.

– Лёв спит? – спрашивает без приветствия.

– Да, – киваю. – Только что уснул.

– Хорошо, – бросает Гордей. – Значит, дальше будет так…

Вот тут во мне что-то встаёт дыбом.

Опять.

Опять он раздаёт указания, план, маршрут. «Дальше будет так», «ты сделаешь то», «я решу это».

Опять рисует схему мира, где исходные данные такие: есть он – центр, а вокруг остальные подстраиваются.

Я очень долго молчала.

В браке. После развода. Даже сегодня, в садике, все его обвинения легли поверх молчания, как на уже протоптанную дорожку.

И в какой-то момент внутри поднимается не истерика, не горечь – упрямство.

– Нет, – перебиваю его.

Не знаю, откуда берётся смелость. Голос дрожит, но я продолжаю. И это уже само по себе маленькое чудо.

Поднимаю голову:

– Нет, Гордей. Стоп.

Он приподнимает бровь. На долю миллиметра. Но я слишком хорошо его знаю: это значит, что он удивлён. Не раздражён пока, не зол, а именно удивлён. Будто собака, которой всю жизнь говорили «сидеть», вдруг ответила человеческим голосом: «сам сидеть будешь».

– Я очень долго тебя слушала, – слова сами складываются в предложения. – Сначала в браке. Потом сегодня. Сейчас будет по-другому.

Грудь жжёт, ладони вспотели, сердце тарахтит, но я всё равно продолжаю:

– Сначала говорю я. Пока я не скажу всё, что хотела, дальше мы не продолжим. Если не согласен, то лучше уходи прямо сейчас.

Пауза тянется несколько секунд, но мне кажется – вечность.

Гордей чуть наклоняет голову вбок, разглядывая меня.

Будто проверяет насколько я серьезно настроена, или сейчас сдамся, опущу глаза, привычно начну оправдываться, извиняться, искать компромисс ради спокойствия.

В глазах, поверх усталости и злости, вдруг вспыхивает что-то вроде… интереса.

Как будто он впервые за долгое время видит не удобный фон, а живого человека, который, оказывается, может сказать «нет».

– Ну, давай, – хмыкает. – Выслушаем тебя.

Никакой открытой иронии, но в интонации сквозит: «посмотрим, на сколько тебя хватит».

Проглатываю возмущение. Мне сейчас не нужно выиграть спор. Мне нужно наконец выговориться.

– Тогда пошли на кухню, – говорю тихо.

Он кивает. Скидывает ботинки у порога и идет следом за мной. Заходит на кухню и садится за стол.

Я остаюсь стоять напротив, опираюсь ладонями в спинку стула. Чувствую, как стучит сердце. Но назад дороги нет.

Гордей смотрит прямо, не отводя глаз:

– Ну, Варя. Слушаю.

И я впервые за много лет отчётливо понимаю, что если сейчас промолчу, если снова проглочу, снова побоюсь, дальше меня просто не будет.

Будет только его версия. Его правда. Его «так всё было» и «так всё будет». А я опять превращусь в приложение к чужому сценарию.

Именно поэтому я делаю вдох и начинаю.