- 23 -

Аня, привыкшая к тому, что если я сказал, то значит делаем, вскакивает почти по команде и начинает натягивать шапку.

– Я сама! – возмущается, когда я тянусь помочь, и в ту же секунду затягивает завязки в мёртвый узел. – Ой…

– Сама, – хмыкаю, – но не сегодня. Давай распутаю.

Подхватываю шнурки, аккуратно распутываю и чувствую на себе внимательный взгляд.

Лёва молчит, но смотрит на нас с какой-то тихой, взрослой завистью. Как будто прикидывает в уме, вот так, значит, бывает, да?

– А как… вас зовут? – осторожно начинает он, крутит в руках фломастер, смотрит исподлобья.

В груди неприятно ёкает. Мой сын спрашивает, как меня зовут.

Отлично живём...

– Гордей, – отвечаю. – Можно просто дядя Гордей.

Молчит пару секунд, собирается с духом:

– А вы… – Лёва мнётся. – Вы… папа Ани, да?

– Нет, – отвечаю сразу. – Не папа.

Аня моментально встревает, как всегда, когда речь про неё:

– У меня папы нет, – заявляет буднично. – У меня мама и Гордей. Он нам как… – машет рукой, подбирая слово.

– Как единственный взрослый в их семье, – подсказываю, чтобы не слушать, что там у неё ещё в голове.

Лёва хмурится. Видно, в мозгах шестерёнки поехали. Сидит, переваривает.

– У меня тоже папы нет, – выдаёт через паузу. – Только мама и… всё.

Говорит отводя взгляд. И вот от этого, почему-то, саднит сильнее, чем если бы он расплакался.

– Кто тебе сказал, что у тебя нет папы? – спрашиваю спокойно.

Он пожимает плечами.

– Никто. Просто… – мнёт фломастер в пальцах. – У всех есть. Они приходят. Забирают.

А у меня нет. Мама говорит мы вдвоём справимся, нам и так хорошо.

«Мы вдвоём справимся, нам и так хорошо».

Прекрасная фраза, Варя. Прямо лозунг.

– Слушай сюда, – сам не замечаю как тон становится жестким. – У тебя есть отец.

Лёва поднимает голову. Глаза блестят.

– Есть? – уточняет осторожно. – А он где?

В горле что-то встаёт поперёк. Проглатываю, тянет неприятно.

– Живёт… в другом месте, – подбираю нейтрально. – Но это не значит, что его нет.

Пацан смотрит так, будто я гребаный дед Мороз.

– А он… какой? – спрашивает почти шёпотом. – Добрый?

Вот этот вопрос попадает точно в ту точку, где самому себе отвечать не хочется.

Добрый ли я?

В отдельные моменты – да. В целом… вопрос открытый.

Делаю вдох, выдыхаю:

– Нормальный, – говорю после паузы. – Не идеальный. Но… не самый плохой мужик.

Лёве мало. Вижу по лицу. Слишком долго у него в графе «отец» стоял пустой прочерк, чтобы удовлетвориться словом «нормальный».

Выдыхаю глубже, ставлю точку:

– Он офицер. Был. Служил. Сейчас в отставке.

Это уже почти признание.

Как будто карту козырную на стол кинул.

Лёвке одного слова хватает, чтобы загореться.

– Офицер? – глаза распахиваются, как у Ани, когда ей мороженое обещают. – Он всех защищает? Как в кино?

Я хмыкаю.

– Ну… типа того. Людей защищал, страну. Работу свою делал.

Он вытягивается чуть, как под линейку. Плечи расправляет.

– Круто, – выдыхает. – У меня папа офицер.

Гордей, ты сраный молодец. Папа офицер... Только вот офицер всё просрал первые годы жизни собственного сына.

– А он… – пацан уже разошёлся, – он меня знает? Почему он не приходит ко мне?

Хочется сказать «теперь да». И «потому что твоя мама решила за всех». И «потому что папаня твой тоже придурок, который вовремя не догадался всё проверить».

Но это не разговор с ребёнком. Это разговор с его матерью. И он ещё впереди.

– Он просто долго не знал о тебе Лев, – произношу приглушенно. – Но теперь знает. И будет рядом.

Пацан смотрит, будто проверяя, не вру ли. Потом широко, по-детски улыбается.

И от этой улыбки внутри так хреново... От этой радости ребёнка, черт возьми, на слова, которые я должен был сказать лет пять назад, а не сейчас, в раздевалке садика.

– Одеваемся, – переключаю его. – Давай куртку, шапку.

Помогаю Льву натянуть куртку. Он влезает в рукава ловко, видно, привык всё делать сам. Шапку с первого раза надевает задом наперёд. Разворачиваю. Застёгиваю молнию, поправляю воротник.

Аня крутится рядом:

– А мне осталось только шарфик! Я сама завяжу!

Завязывает, конечно, узлом, в который потом пальцы не пролезут. Развязываю, переделываю. И вывожу их в коридор.

Варя стоит у шкафчиков, бледная, как мел. Взгляд мечется от меня к детям и обратно, как у зверька, загнанного в угол.

Лёва подпрыгивает рядом, на полном серьёзе счастливый заявляет:

– Мам, а я теперь знаю, кто мой папа!

Варвара замирает.

Краска с лица сходит мгновенно. Губы белеют. Смотрит на меня такими глазами, будто её сейчас расстреливать будут.

Я успеваю с грустью подумать, что если пацан сейчас добьёт её фразой: «вот этот дядя – мой папа», то тогда точно придётся ловить её с пола.

Но Лев делает паузу и гордо сообщает совсем другое:

– Он офицер.

И светится так, будто ему не просто медаль на грудь повесили, а сразу звезду героя.

Я почти слышу, как Варя выдыхает. Воздух с шумом вылетает из груди. На секунду её взгляд цепляется за меня.

В нём всё намешано. Страх, злость, растерянность, вина. Целый коктейль.

– Поздравляю, – выдавливает она, проводя ладонью по Лёвиной шапке. – Очень… очень здорово.

Смотрю на неё холодно в ответ.

– Пойдём. Машина у входа.

На секунду кажется, что она опять скажет своё любимое «уходи». Прямо вижу, как слово в горле застревает. Но взгляд падает на Льва, на Аню, и она глотает реплику.

– Ладно, – шепчет. – Хорошо.

Во дворе паркуюсь как можно ближе к калитке. Снег хрустит под колёсами, фонари тонут в серой мгле.

Открываю заднюю дверь, сначала усаживаю Аню, пристёгиваю ремень, поправляю шапку:

– Сядь ровно. Не выворачивайся, – бурчу привычно.

Потом усаживаю Льва. Того тоже пристёгиваю сам, проверяю ремень.

Варя садится рядом, сбоку, на самый край сиденья, как нелегальный пассажир, которого никто не звал. Руки сжала на сумке так, что костяшки побелели. Смотрит в окно, щёку к стеклу почти прижимает. Отгородилась от меня всем, чем могла.

Завожу мотор.

На пару секунд в салоне повисает тишина, только двигатель гудит и печка начинает выдувать тёплый воздух.

– А у тебя в машине пули есть? – сразу оживляется Лев. – И… и каска?

– Нет, – фыркаю. – Здесь у меня только аптечка, огнетушитель и два балабола на заднем сиденье.

Аня тут же хихикает. Лёва возмущённо вскидывается:

– Мы не балаболы! Мы дети!

– Тем более, – отрезаю. – Детям надо молча смотреть в окно и думать о хорошем.

– Я думаю о папе, – серьёзно говорит Лев.

– Отлично, – бурчу. – Продолжай.

Боковым зрением ловлю Варю.

Она сидит, вцепившись в ремень, губы сжаты. Несколько раз ловит мой взгляд и тут же отворачивается.

Маршрут до её дома я помню лучше, чем любой другой. Тело само поворачивает во дворы, объезжает ямы.

Мозг при этом считает годы, когда меня не было рядом, больницы, её «мы вдвоём справимся», худой пацан в тонкой куртке.

Выдыхаю, только когда наконец торможу у её подъезда.

– Приехали, – бросаю сухо. – Выходите.

– Пока, Лёва! – машет Аня. – Я завтра тебе ещё динозавра нарисую!

– И я тебе! – подхватывает Лев. – Только зелёного!

Варя возится с ремнём, пальцы никак не попадают в кнопку. Видно, руки всё ещё трясутся.

Наклоняюсь, отщёлкиваю замок.

– Я сама, – шипит кошкой.

– Поздно, – отрезаю коротко. – Сама ты уже наделала дел.

Она выскакивает на улицу так, будто салон гореть начал. Хватает Лёву за руку, тянет к подъезду, почти не оглядываясь.

Выхожу следом, захлопываю дверь машины. Снег бьёт в лицо, отрезвляет лучше любого душа.

– Я отвезу Аню, – говорю ей в спину. – И вернусь.

Варя резко оборачивается. Лёва, пользуясь моментом, выдёргивает руку и несётся к подъезду.

У неё на лице написано одно желание: чтобы я сел обратно в машину, газанул и исчез навсегда.

– Не надо возвращаться, – шепчет испуганно. – Мы… всё обсудили.

– Нет, Варя. Мы даже не начинали.

Пауза. Ветер цепляет её шарф, мотает его по воздуху. Она машинально ловит край, поправляет. Жест знакомый до боли.

– У нас сын, – напоминаю ей. – Это уже не та игра, где ты написала записку и сбежала. Теперь так не работает.

Она закрывает глаза на секунду. Открывает и в них вселенская усталость.

– Гордей… – голос тихий, севший.

– Я отвезу Аню, – повторяю чётко. – И вернусь.

Разворачиваюсь и иду к машине, не давая себе смотреть назад. Если сейчас ещё раз увижу её лицо, с этой виноватой, упрямой, испуганной смесью, то захочется вернуться, пожалеть ее. Ни первое, ни второе сейчас не вариант.

Сажусь за руль, хлопаю дверью.

Внутри всё ещё шумит от злости, обиды, усталости, но поверх этого ложится одна очень чёткая мысль:

Как бы тебе ни хотелось, милая, теперь я от тебя не отстану.

Потому что теперь это не только твоя «история сильной женщины, которая ушла от чудовища».

Теперь это жизнь моего пацана. И здесь я уже буду участвовать сам.