- 37 -

– Лёв, подъём! – захожу в комнату, хлопаю выключателем и отдёргиваю штору. – Солнышко, уже утро..

– М-м-м… – доносится недовольное из-под подушки и Лёва заворачивается ещё плотнее в одеяло. – Я ещё чуть-чуть…

– А у нас на завтрак булки с корицей, – бодро сообщаю сыночку, хотя сама в это до конца ещё не верю. – И папа пришёл.

Фраза работает лучше любого будильника.

Глаза у сына раскрываются мгновенно.

– Папа? – он выныривает из одеяла, волосы торчат в разные стороны. – Уже здесь?

На лице у моего сыночка такая чистая, беззащитная радость, что в груди всё болезненно сжимается.

Вот ради этого, наверное, и правда стоит идти на компромиссы. Сдерживать язык, проглатывать обиды, учиться заново разговаривать с человеком, которого когда-то клялась больше никогда не видеть. Ради вот этих круглых от счастья глаз.

И ради того, чтобы у моего ребёнка было это простое, но огромное счастье, знать, что у него есть оба родителя. Что папа не мифический персонаж из сказок и не фамилия в графе, а живой человек, который приходит по утрам с булками, качает на качелях и остаётся, даже если взрослым больно и неудобно вместе.

– Уже, – вздыхаю, пряча свои эмоции за привычной суетой. – Давай, вылезай из норы, маленький барсук. Умываться, одеваться, завтракать.

Через десять минут мы вдвоём толкаемся в узкой ванной комнате.

Лёва стоит на специальной подставке перед раковиной и неуклюже чистит сам себе зубы. Брызгает пастой куда угодно, только не в раковину. Зато всё сам.

Я же пытаюсь сделать себе хоть что-то, похожее на причёску.

Из кухни доносится бодрый голос Гордея:

– Всё готово. Вы там долго ещё?

Синхронно выглядываем с Лёвой из ванной, как два сурка.

Стол уже накрыт. Тёплые булки, горячий чай в чашках, над которыми поднимается лёгкий пар, нарезанная колбаса, сыр аккуратными ломтиками и хлеб.

– Быстро завтракать, – командует Гордей. – А то в сад опоздаем.

Мы с сыном спешим за стол. Лева с аппетитом уплетает булку и качает ногами. Я сооружаю себе бутерброд с колбасой и сыром.

– Ты же во вторую смену сегодня? – спрашивает Гордей, бросая на меня внимательный взгляд.

Я киваю и с жадностью откусываю свой бутерброд.

– Да. К обеду, – проглатываю, отодвигая кружку чуть в сторону. – До этого надо к маме заехать. Врачи обещали на неделе выписку.

– Как она? – спрашивает неожиданно мягко.

Я на секунду теряюсь. Не привыкла, чтобы его вообще интересовала моя мать.

– Чуть-чуть лучше, – выдыхаю с грустью. – После инсульта быстро не бывает. Правая рука всё ещё не работает как раньше, – поясняю тише. – Пытается что-то делать, но пальцы не слушаются. Речь иногда спотыкается, слова путаются… но врачи говорят, что для её возраста мы держимся нормально. Реабилитацию назначили, – продолжаю, – упражнения, массаж, занятия с логопедом. Таблеток целый вагон выписали, – криво усмехаюсь. – От давления, от сердца, от головы… целая аптека на тумбочке.

Делаю глоток чая, чтобы прогнать противный горький ком в горле.

– Но в целом… всё стабильно. Для нас это уже… почти хорошая новость.

– Ясно, – скупо комментирует Гордей, чуть кивая.

Я перевожу взгляд на свои руки и вдруг слова сами срываются:

– Меня больше другое страшит, – признаюсь, сама не понимая почему. – Выпишут её и всё. Больница закончится, капельницы уберут, врачей рядом не будет. Дальше либо кто-то должен с ней быть дома, помогать мыться, одеваться, готовить, следить за лекарствами, давлением… – я нервно усмехаюсь, – либо сиделку искать, платить ей, контролировать. А я…

Поджимаю губы, злясь на свою беспомощность в этом вопросе.

– Я одна не вывожу, – произношу уже почти шёпотом. – Работа. Лев. Моё сердце со своими приколами. Мама после инсульта… Я физически не смогу разорваться на четыре стороны, как бы ни старалась.

– Инсульт… – повторяет глухо Гордей, явно погруженный в свои собственные мысли. – Какой по счёту?

– Первый. И очень хочется, чтобы и последний. Давление у неё всю жизнь скачет, она ещё в моём детстве с таблетками не расставалась. А к врачам никогда не спешила. Вот и доигрались. Организм же не железный.

Есть в этой ситуации какая-то жёсткая справедливость и чудовищная несправедливость одновременно. С одной стороны, мы с мамой обе знали, что так может быть. Знали, что сосуды не вечны, что наследственность штука упрямая. Но никто, абсолютно никто ничего не предпринял, чтобы предотвратить беду. На «авось» надеялись. На то, что гроза пройдёт стороной. И получили в итоге выжженное поле.

Хоть я и злюсь на маму за это упрямство, а сама-то... сама далеко ли от неё ушла?

Когда я последний раз была на обследовании? Да банально у кардиолога? После того тяжёлого кесарева и бесконечных сохранений в другом городе я будто забила на себя и своё здоровье.

Таблетки пью по старым назначениям. Ни УЗИ сердца, ни ЭКГ я не делала целую вечность. В стационаре не лежала давно, а он мне каждые полгода положен...

Вечно времени нет, денег в обрез, Лёву не с кем оставить...

У мамы, думаю, тоже постоянно находились оправдания и отговорки. Мы обе героини в своём воображении, спасающие всех вокруг, пока наши собственные моторы работают на износ.

Гордей смотрит внимательно, нахмурившись.

– Разберёмся, – произносит буднично. – Давай сначала до выписки дойдём, а там будем решать сиделка, оформление инвалидности, какие ещё варианты. с Посмотрим, что по льготам положено, какие реабилитационные центры вообще есть, можно ли выбить путёвку или хотя бы дневной стационар. Может, соцработники, патронаж. Варианты всегда есть.

Он говорит это так уверенно, словно за ним стоит целая армия снабженцев и юристов. Впрочем, учитывая его должность, если он ещё конечно там работает, так оно и есть.

От его слов у меня внутри почему-то и легче, и тревожнее одновременно.

Впервые мне не нужно быть единственным взрослым в комнате. Впервые кто-то другой берет на себя тяжесть принятия решений, от которых зависит жизнь. Это как если бы я долго тонула, и вдруг под ногами почувствовала дно. Пусть скользкое, пусть илистое, но дно.

Однако мне всё равно тревожно, потому что я знаю Гордея. Если он включается, то включается по-настоящему. Он полезет во все инстанции, начнёт давить на врачей, разбираться с бумагами, ставить задачи, контролировать исполнение.

А я всё ещё не уверена, готова ли пускать его во все эти зоны моей жизни. Ведь там у меня и так всё держится на честном слове.

И если он зайдёт туда со своим трезвым взглядом и офицерской логикой, то, возможно, окажется, что у меня не всё более-менее, а реальная задница по всем фронтам.

И тогда уже не получится делать вид, что я одна сильная и самостоятельная, что мне никто не нужен, что я всё могу сама...

Поэтому перевожу встревоженный взгляд на настенные часы.

– Мы уже опаздываем, – торопливо отмечаю. – Лёв, быстро одеваемся.

Начинается привычная утренняя суета, наш ежедневный марафон, в который сегодня бесцеремонно вклинился высокий и угрюмый мужчина.

Я действую на автопилоте, но руки слушаются плохо. Лёва, почувствовав общий градус напряжения, решает, что сейчас лучшее время для восстания. Он успевает потерять варежку (где она?! только что была на комоде!), устроить гонку синей машинке по моей спине и всерьёз поспорить с невидимым оппонентом о том, кто именно первым наденет ботинки.

Я уже готова сорваться на крик, но тут в дело вступает Гордей. Без суеты, без лишних слов. Он ловко подхватывает извивающегося Лёву, одним движением усаживает его на пуф и затягивает молнию комбинезона до самого подбородка.

– Я сам отвезу, – решает он. – Всё равно мимо садика.

Он выпрямляется и поворачивается ко мне, сканируя меня тяжёлым взглядом.

– Тебя после него до больницы подкинуть?

– Не надо, – отвечаю поспешно, наматывая шарф слишком туго. – Я… пройдусь. Мне полезно гулять. Врачи советовали. Свежий воздух и всё такое.

Гордей пару секунд смотрит на меня, оценивая то ли моё физическое состояние, то ли запредельный уровень моего упрямства. В его глазах мелькает тень чего-то, похожего на усмешку, но он сдерживается.

– Ладно, – кивает. – Только телефон держи при себе и на беззвучный не ставь. Ясно?

– Я уже давно не маленькая, Гордей, – хмурюсь я. – С чего вдруг такое волнение?

– Ты мать моего сына, – спокойно отрезает он.

Эта фраза бьёт наотмашь. В ней всё. И его права, и его претензии, и та новая пропасть, которая разверзлась между нами. Он четко обозначает мой статус в его системе координат.

Лёва уже скачет у двери, как заведённый, совершенно не чувствуя напряжения между нами:

– Пап, пойдём! Там снег! Пойдём-пойдём-пойдём!

– Идём, боец, – ухмыляется Гордей.

В тесном коридоре на секунду образуется настоящий затор. Я смотрю на них, большой и маленький, оба упрямые, оба смотрят на мир с одинаковым вызовом.

– Всё, – говорю я, наконец открывая входную дверь. – Вперёд. К подвигам.

Мы выходим из подъезда. Воздух колючий, пахнет близкой зимой. Я останавливаюсь на крыльце и поворачиваюсь к ним:

– Вы… идите. Мне в другую сторону. Через парк быстрее.

Лёва, уже схвативший Гордея за руку, без тени сомнения машет мне свободной ладошкой:

– Мааам! Пока! Я вечером приду! С папой! На большой машине!

– Договорились, малыш, – улыбаюсь я, хотя где-то внутри всё сводит страхом от его уверенности.

Гордей смотрит на меня долго и пронизывающе.

Потом просто кивает. Без лишних слов.

Разворачивается к своей машине, бережно, но крепко сжимая маленькую руку сына.

Я стою на месте и смотрю им вслед, пока его внедорожник не скрывается за поворотом.

Потом бреду через двор, утопая в серой каше под ногами. Каждый шаг отдаётся в груди тупой болью. Где-то там, между сердцем и желудком, теперь живёт новая реальность, к которой у меня нет инструкции.

Гордей не ушёл. Он точно решил, что будет рядом. И, похоже, в отличие от меня, уже не сомневается в этом ни секунды.

А я… я всё ещё только пробую поверить, что мужчины иногда остаются. Даже когда их об этом никто не просит. Даже когда ты сама сделала всё, чтобы они исчезли.