- 41 –

* Гордей *

В задумчивости веду машину и смотрю на дорогу так, будто от этого зависит не только маршрут до дома, но и то, чем всё это вообще закончится.

Фары выхватывают мокрый асфальт, белую кашу по краям, редкие фигуры на переходах.

Сегодня у всего будто какое-то другое значение. Словно я не сына домой везу, а тащу на плечах сразу всё. И Варю с ее проблемами и свои страхи.

Лёва на заднем сиденье болтает без остановки.

Например, про то, что в скорой, наверное, есть сирена и мигалки, и как вообще круто было бы однажды в ней прокатиться, если, конечно, не болея по-настоящему, а просто так, для интереса.

Он не понимает до конца, что произошло.

И слава богу.

Для него всё пока складывается в простую, детскую, почти праздничную картинку: мама поехала к врачам, папа забрал его к себе, впереди ночёвка, мультики и что-то вкусное.

Нормальная история для ребёнка. Даже счастливая.

Пусть так и будет.

Хоть кто-то в этой машине сегодня имеет право не понимать всей глубины сложившейся задницы.

А у меня перед глазами до сих пор Варя.

Белая, как простыня. Губы с синевой. Глаза огромные, какие-то… загнанные. Будто её не в больницу везут, а на расстрел.

И этот взгляд… он ведь не про обиду был. Не про то, что я надавил, вызвал скорую, прижал к стенке.

Он был про страх. Самый обычный, человеческий страх.

Меня от одного воспоминания о нем душит.

Настолько, что хочется остановиться где-нибудь на обочине и просто врезать кулаком по рулю. От этого бессильного, тупого ужаса, который мужик обычно никому не показывает, пока не останется один.

И я держусь. Чтобы сына не напугать, да и вообще... Нельзя же.

Потому что если я хотя бы на секунду расслаблю хватку, меня самого накроет так, что мало не покажется. А мне сейчас нельзя разваливаться. У меня на заднем сиденье сын. У меня в больнице женщина, которую я, видимо, так и не перестал любить, как бы ни убеждал себя в обратном. И если я сейчас начну жалеть себя, вспоминать, бояться, представлять варианты, то толку от меня будет как от сломанного домкрата.

И ведь самое смешное, что я понимаю её упёртость.

Как ни странно, очень понимаю.

На её месте я бы, скорее всего, поступил так же. Может, даже хуже.

Потому что когда тебе врачи говорят про обследование и стационар, то ты ведь слышишь не это.

Ты слышишь совсем другое.

Ты слышишь:

«Сейчас мы у вас найдем что-то такое, после чего жить по-старому уже не получится».

А иногда и правда не получится.

Больница, если по-честному, для многих — это не место, где спасают. Это место, где могут озвучить приговор. Вежливо. С анализами, снимками.

Всё корректно. И очень культурно.

Только после этого человек выходит на улицу уже не тем, кем заходил.

Вот потому люди и тянут до последнего.

До отпуска, Нового года, до зарплаты. Опять же, до понедельника.

Я бы и сам так сделал. Сто процентов.

Потому что никто не хочет добровольно идти проверять, не заканчивается ли у него запас времени.

Нормальный мужик вообще не любит, когда его ставят в позицию слабого. Нам проще ногу сломанную перетянуть и дальше идти, чем признать, что внутри что-то не работает так, как должно.

Проще злиться, материться, упрямиться, чем сесть напротив врача и услышать: «вам нельзя», «вам надо беречься», «вам теперь с этим жить».

И да, у каждого из нас есть этот долбаный синдром бессмертия.

Иначе бы люди просто с ума сошли.

Если бы каждое утро просыпались с мыслью, что сердце может встать или тромб может оторваться.

Так не живут.

Так только ждут смерти, а это уже не жизнь, а дежурство у собственного гроба.

А мы не ждём. Мы работаем. Рожаем детей. Орем друг на друга. Строим дома. Ссоримся, миримся, тащим пакеты, смеёмся над мультиками.

И почему-то каждый раз уверены, что у нас ещё есть время всё исправить. Всё договорить. Всё долюбить. Долечить.

Наверное, именно этот самообман и держит людей на плаву.

Помогает не лечь лицом в пол от постоянного ужаса.

Позволяет верить в лучшее даже тогда, когда врачи уже смотрят не так, как раньше.

Не отчаиваться, даже когда где-то внутри ты уже понимаешь: там, впереди, может быть не бесконечность, а очень конкретный обрыв.

А человеку так нельзя. У него дети, работа, мать, кредиты, огород, ремонт, кошка рожает.

Вот и бежит дальше, делая вид, что обрыва нет. Пока однажды нога не соскальзывает.

Я крепче сжимаю руль. Одергиваю себя. Не смей даже думать об этом как о варианте, Рыков.

– Пап? – доносится сзади. – А у тебя дома большой телевизор?

– Большой вроде, – отвечаю, прочищая горло.

– А пицца правда будет?

– Если один очень разговорчивый мальчик сейчас перестанет прыгать по сиденью и нормально пристегнётся, то будет.

– Я вообще очень хорошо сижу! – тут же обижается он.

Смотрю в зеркало заднего вида.

Сидит он, конечно, «очень хорошо».

Нога на сиденье, комбез расстёгнут до середины, варежка уже где-то одна съехала, глаза сияют. Весь из движения, вопросов и какого-то немыслимого доверия к миру.

До идиотской, почти болезненной дрожи в груди — мой.

И от этого, как назло, ещё сильнее хочется кого-то убить за все потерянные годы. Себя — в первую очередь.

За то, что поверил в удобную для себя версию.

А теперь смотрю на пацана в зеркале, как будто пытаюсь жадно догнать все пропущенные годы одним взглядом.

Он в этом зеркале маленький ещё. Совсем. А я уже вижу и то, как будет подростком щуриться, и как челюсть у него станет жёстче, и как плечи раздадутся. И от этого внутри всё одновременно рвёт и собирает заново.

Паркуюсь у дома.

Двор под вечер тихий, снег под колёсами мягко хрустит, фонарь у калитки льёт жёлтый свет на плитку.

Паркуюсь у дома. Двор под вечер тихий, снег под колёсами мягко хрустит. Свет в окнах тёплый, ровный. Раньше я смотрел на этот дом как на нормальный, спокойный тыл. Место, где всё предсказуемо: чайник, ужин, телевизор, тапки у порога.

Сейчас всё это выглядит как декорация к чужой жизни.

– Приехали, – говорю, глуша мотор.

Лёва тут же в нетерпении ерзает на месте.

Выхожу, обхожу машину, открываю ему дверь. Он тянет ко мне руки, и я автоматически подхватываю его, ставлю на землю.

– Ого, – выдыхает он, крутя головой и разглядывая фасад дома так, будто я его не к себе привёз, а в музей. – У тебя тут прям… дом.

– Прям дом, – подтверждаю, захлопывая машину. – Не курятник.

Он щурится, оценивает, потом выносит вердикт:

– Большой.

И добавляет с уважением:

– Больше, чем у нас.

Фраза «у нас» царапает где-то под рёбрами.

Простое слово, а внутри всё цепляет. У него уже есть это «мы». Он уже мыслит себя и Варю одним целым, как и должен ребёнок. И в этом «у нас» я пока как гость. Как человек, которого только-только допустили к порогу.

– Пошли, – киваю на дом.

Сын тут же суёт мне свою ладонь. Идём к крыльцу, он шагает рядом, подпрыгивая на каждой плитке, едва попадая в ритм со мной.

– А Аня тут живёт? – спрашивает между делом, не сбавляя шага.

– Жила, – отвечаю машинально и почти сразу прикусываю язык. – Иногда бывает.

Он переваривает, кивает.

– А где она сейчас?

– У своего папы.

Лёва молчит секунду. Потом совершенно буднично произносит:

– А у меня теперь тоже папа есть.

И тут же добавляет, не давая мне даже времени это переварить:

– Это ты.

Молча соглашаюсь с ним. Открываю дверь и пропускаю его вперёд.

Лёва сразу стягивает ботинки не там, где надо, скидывает шапку на банкетку и уже несётся дальше.

– Эй, – успеваю только рявкнуть. – Носки хотя бы не потеряй.

Но он уже в гостиной. Потом в столовой. Потом летит вверх по лестнице

– Тут прям… всё большое! – доносится сверху, с таким восторгом, будто он в замок попал. – А это чья комната? А тут можно? А там что? А это настоящий камин? А тут телевизор больше, чем в садике!

– Лев, – говорю, уже на автомате разворачивая пакет с пиццей, которая по дороге ещё тёплая осталась. – Можно всё, что не ломает тебе шею. По лестнице не бегай.

– Я не бегаю, я быстро иду! – немедленно прилетает сверху.

Конечно.

Ставлю коробки на стол, снимаю куртку, а сам слушаю, как он топает по второму этажу, открывает двери, что-то себе под нос восхищённо говорит.

И в этом шуме жизни вдруг так остро чувствуется, насколько пустым этот дом был до его появления.

Не тихим.

Именно пустым.

Будто все эти комнаты ждали не женщину, не правильный ужин, не плед у камина, а вот этого: маленьких шагов, вопросов без пауз, сброшенной не туда шапки, возмущённого «я не бегаю».

И у меня под рёбрами снова нехорошо сжимается.

Пока греется духовка, вытаскиваю телефон. Экран пустой. От Вари ничего.

Набираю коротко: Оформили? Как ты?

Смотрю на экран пару секунд, будто от одного взгляда она ответит быстрее. Тишина.

Пишу второе: Лёва у меня. Ест. Не переживай.

Отправляю и кладу телефон экраном вверх на стол. Пусть лежит. Пусть светится, как сигналка. Пока она не ответит, меня всё равно не отпустит. Я это уже понимаю слишком хорошо. Можно сколько угодно делать вид, что я спокоен, что всё под контролем, но внутри уже сидит эта мерзкая, тупая тревога, которая не отстанет, пока я не увижу от неё хотя бы два слова.

Из гостиной доносится вопль:

– Пап! А у тебя мультики есть?!

– Есть, – отвечаю, доставая тарелки. – Но если сейчас не спустишься мыть руки, будут только новости и канал про рыбалку.

– Не-е-ет! – возмущённо орёт он. – Я иду!

Через секунду он уже действительно несётся вниз, вприпрыжку, забыв половину игрушек на лестнице. Одна машинка остаётся на ступеньке, какая-то собака летит носом в ковёр, но ему плевать, у него задачи поважнее.

Пока он с невероятным шумом изображает мытьё рук, открывая воду на полную, чихая, фыркая и зачем-то комментируя самому себе каждый палец, я снова смотрю на телефон.

Тишина.

Челюсть сжимается сама собой. Так, что зубы почти ноют.

«Оформляют, осматривают. Опять же ЭКГ, кровь, давление, расспросы», – говорю себе.

Нормальные, логичные объяснения.

Всё по уму.

Но внутри всё равно уже темнеет.

Надо было ехать с ней в скорой. Надо было не отпускать. Надо было вообще не доводить до этого.

Поздно.

Сейчас моя задача сын. Он как раз возвращается, забирается на стул и начинает болтать ногами.

– Пап, а ты чего злой? – спрашивает вдруг Лёва, подперев щёку кулаком.

Смотрю на него в непонимании.

– Я не злой.

– Злой, – уверенно говорит он. – У тебя лицо такое…

И он изображает какую-то хмурую образину. От чего я невольно улыбаюсь.

– Ешь давай, психолог, – бурчу.

Он фыркает, хватает кусок пиццы обеими руками, тут же обжигается, но геройски молчит.

В этот момент в дверь звонят.

Коротко. Один раз.

Я машинально поднимаюсь, уже на ходу бросая через плечо:

– Сейчас чай налью, только дверь открою.

– И мультик включишь! – орёт он из-за стола, жуя.

– Ага, – отзываюсь, даже не спрашивая «кто».

В такое время вариантов немного. Тимур, скорее всего.

Распахиваю дверь и чуть не матерюсь вслух.

На пороге стоит Света.