- 42 -

Сразу хмурюсь, даже не пытаясь изобразить на лице хоть какое-то подобие вежливости.

Если честно, из всех персонажей, которых я теоретически был готов лицезреть на своем пороге этим вечером, Света занимала почетное место где-то в самом хвосте списка. Аккурат между участковым и налоговым инспектором.

– Привет, – выдавливает она совсем тихо, почти шепотом.

– Что-то забыла? – спрашиваю в лоб, полностью игнорируя приветствие и любые правила этикета.

Стараюсь, чтобы это прозвучало не откровенно грубо, а просто максимально конкретно и по существу. На все эти утомительные дипломатические заходы, вежливые паузы и выяснения отношений по кругу у меня сейчас нет ни душевных сил, ни элементарного желания.

Света начинает неопределенно мяться. На какую-то долгую секунду отводит взгляд в сторону, изучая стену в коридоре, а потом снова вскидывает глаза на меня, и я вижу, как её губы судорожно дергаются в жалкой попытке изобразить подобие улыбки.

Выходит откровенно паршиво. Какая-то ломаная, вымученная гримаса, от которой веет застарелой болью.

– Я… – выдыхает она. – Знаешь, пока я тут стояла под дверью и ждала, когда ты откроешь, успела накатать в голове целый список уважительных причин своего визита.

Она нервно усмехается.

– Реально много вариантов перебрала. Думала сказать, что зарядку от телефона в спальне забыла. Или что вдруг приспичило узнать, как там Аня с Никой к Егору съездили. Даже про какие-то мифические недозабранные документы вспомнила… ну и ещё ворох всякой ерунды в том же духе.

Света пожимает плечами, в какой-то женской беспомощности.

– Но я не хочу врать, Гордей, – произносит она еще тише, почти на грани слышимости. – Ничего я здесь не забыла. Просто… мне без тебя очень плохо.

Да твою ж мать. Именно то, чего я опасался больше всего, и именно те слова, которые сейчас мне нужны меньше всего.

Да и я, мягко говоря, далеко не самый приятный персонаж, и уж точно не тот, кто сейчас расчувствуется от её признаний.

И именно в этот грёбаный момент из кухни, топоча как слон, вылетает Лёва, прерывая возникшую в дверях паузу.

– Пап, ну где чай? Ты куда пропал? – вопит он на весь коридор, но тут же резко тормозит, наткнувшись взглядом на постороннюю женщину, застывшую на нашем пороге.

Света медленно переводит на него взгляд, и я вижу, как её лицо меняется буквально за доли секунды. Вся эта натянутость и нервозность исчезают, уступая место какой-то мгновенной, почти профессиональной мягкости.

Она расплывается в самой располагающей к себе улыбке, на автомате присаживается на корточки, сокращая дистанцию, и тянет к нему руку с таким видом, будто они сто лет знакомы:

– Привет, малыш…

И меня от этого её заученного жеста прошивает таким резким, ледяным раздражением, что кулаки сами собой сжимаются. Нет. Только не по этому сценарию.

Не через моего ребёнка.

Особенно не в тот момент, когда Варя свалилась с сердцем окончательно. Это уже будет какая-то высшая степень цинизма и предательства.

– Подожди, сын, – отрезаю я, даже не удостаивая Лёву взглядом, чтобы не сбить тон. – Давай быстро на кухню. Доедай пиццу и жди там, я сейчас приду.

Лёва удивленно хлопает глазами, явно не понимая моей резкости, но, слава богу, решает не вступать в дискуссии. Он уносится обратно вглубь квартиры, лишь один раз обернувшись на пороге кухни, чтобы еще раз мазнуть взглядом по незваной гостье.

Я сам выхожу на крыльцо, буквально вытесняя её из дверного проема, и, не давая Свете ни секунды, чтобы сориентироваться или вставить хоть слово, коротким, жестким кивком приказываю:

– Выйди.

Она подчиняется чисто машинально, отступая на шаг назад под моим напором. Я плотно прикрываю за собой дверь, отсекая этот разговор от Лёвы.

На улице моментально пробирает до костей. Снег летит мелкий и какой-то колючий, а ветер так и норовит забраться под воротник, напоминая, что сейчас совсем не время для долгих душевных излияний на свежем воздухе.

– Ты же простынешь так, Гордей, – лепечет Света. – Здесь ужасно холодно, зайди в дом…

Вот именно за это её вечное «простынешь» я, если честно, никогда и не любил её по-настоящему. За эту её патологическую, въевшуюся в подкорку готовность быть удобной, за вечную заботу, возведенную в абсолют. За мягкую, приторно-тёплую опеку, в которую можно завернуться, как в старый плед, и не чувствовать в итоге ничего, кроме ленивой, сонной благодарности.

Я молча беру её за плечи. Без лишней агрессии, но достаточно крепко, чтобы она наконец перестала суетиться, сыпать словами и просто посмотрела на меня. Смотрю ей прямо в глаза, не давая ни единого шанса на очередную порцию утешений.

– Свет, – произношу максимально чётко, чеканя каждое слово. – Всё кончено. Совсем. Ты это понимаешь?

Она заметно вздрагивает под моими руками, будто до этой самой секунды всё ещё всерьёз надеялась услышать что-то диаметрально противоположное.

– Гордей, я ведь просто хотела… – начинает она, но я не даю ей закончить.

– Нет, – жестко обрываю на полуслове. – Сейчас ты просто дослушаешь меня до конца.

Снег липнет к её волосам, на ресницах моментально тают мелкие капли, превращаясь в подобие слез, хотя она еще не плачет.

Она стоит передо мной, такая маленькая в этой своей дутой куртке, вся буквально съежившаяся из-за своих неоправданных надежд и плохо скрытого страха.

И мне, если судить чисто по-человечески, её даже жалко. Но жалость — это, пожалуй, самый паршивый и последний аргумент, на котором вообще можно пытаться строить хоть какую-то совместную жизнь.

– Мне не нужна твоя помощь, – говорю ровным тоном. – Мне не нужна грелка под боком, не нужна женщина-нянька и уж тем более не нужна профессиональная прислуга. Называй это как угодно, Свет, суть от этого не поменяется.

Я сжимаю пальцы на её плечах чуть сильнее, просто чтобы зафиксировать её внимание и не дать окончательно уйти в сторону, в привычное ей русло оправданий.

– Я наконец-то определился в этой жизни. Окончательно и бесповоротно. И тебя, Света, в этой моей дальнейшей жизни больше не будет. Точка.

Она смотрит на меня так, будто я прямо сейчас, без анестезии, режу ножом по живому. Впрочем, врать самому себе нет смысла, так оно и есть на самом деле.

– Я же не прошу ничего сверхъестественного, – шепчет она быстро, сбивчиво, захлебываясь собственными словами. – Я не собираюсь мешать или путаться под ногами. Я просто могу помочь. С мальчиком посижу, еду приготовлю, в доме приберусь. Я же вижу, Гордей, в каком ты сейчас состоянии. Я весь день за тобой следила, ты же даже не поел нормально, ты...

– Следила? – переспрашиваю я вкрадчиво и тихо, чувствуя, как внутри закипает тяжелая волна раздражения.

Светлана мгновенно осекается, понимая, что ляпнула лишнего, но слово уже вылетело.

– Я просто… очень переживала, – лепечет она, пытаясь оправдаться. – Хотела понять, где ты находишься, что с тобой происходит. Ты не отвечал на звонки, а потом в окнах свет долго не горел, да и…

– Свет, – перебиваю её жестко. – Ты сейчас сама-то себя слышишь? Со стороны?

Она моментально замолкает, только дышит часто-часто, и я вижу, как у неё мелко дрожат губы.

– Мне не нужна твоя опека, – продолжаю строго. – И жертвенность твоя мне тоже даром не сдалась. И уж точно мне не нужно это твоё вечное «я всё приму, всё перетерплю и я просто помогу». Я не выбираю между вами двумя. Я уже давно всё выбрал. И этот выбор не ты.

Не пытаюсь смягчить удар. Потому что любая мягкость сейчас — это просто еще один ложный шанс, за который она ухватится мертвой хваткой.

– Ты хорошая женщина, – говорю это, и сам чувствую, как фальшиво звучит в данных обстоятельствах, хотя это чистая правда. – Нормальная, домашняя, верная. Золото, а не женщина. Но я тебя не люблю. Не любил так, как это должно быть, и уже никогда не полюблю.

Она на секунду зажмуривается, словно инстинктивно пытается отсрочить неизбежный удар.

– Я пытался, Свет. Честно пытался. Но это всё не то.

– А она, значит, то самое? – вдруг выдыхает она сломлено. – Та самая, которая тебя когда-то бросила? Та, из-за которой ты неприкаянным ходил, как подстреленный зверь? Та, у которой сейчас куча проблем со здоровьем, которой ты не нужен — это, значит, и есть твоя судьба? А я… я тогда кто? Передержка? Временный вариант, пока она не вернулась?

Я смотрю на неё молча несколько секунд, не отводя взгляда.

– Да, – отвечаю максимально ровно. – Примерно так всё и было. Несправедливо по отношению к тебе? Очень. Но что имеем.

У неё по щекам начинают течь слезы, крупные и частые. Она их даже не замечает, не пытается вытереть.

– Я же тебя любила, – шепчет она с надрывом. – Без всех этих ваших вечных качелей, без драм на пустом месте и беготни друг за другом. Я просто хотела быть с тобой рядом. Почему этого всегда мало?

Это на самом деле хороший вопрос. Очень женский.

– Потому что мне этого оказалось недостаточно, – отвечаю я так же честно. – И потому что, останься ты рядом со мной, ты бы всё равно прожила всю оставшуюся жизнь с сосущим ощущением, что тебе хронически недодают. А я бы прожил каждый день с четким осознанием того, что я тебе вру. И это было бы полным дерьмом, Света. Для нас обоих.

– Я могу всё это принять! – говорит она торопливо. – И этого мальчика, и всю вашу общую историю с ней! Только не выгоняй меня вот так, прямо сейчас. Не делай вид, будто меня в твоей жизни вообще не существовало…

И вот тут я окончательно осознаю: еще одна минута такого разговора и она перейдет к унизительным просьбам. А я этого не хочу.

Начался уже какой-то бесконечный бег по кругу. Где она упрашивает, а я ее убеждаю в том, что ей это не нужно.

Отпускаю ее плечи и делаю шаг назад, увеличивая дистанцию.

– Всё, хватит. Иди домой.

– Гордей…

– Света.

Теперь мой тон становится по-настоящему жестким, без капли сомнения.

– Не терзай себе душу и не заставляй меня обижать тебя еще сильнее. Поверь, я могу быть совершенно другим. Далеко не таким тактичным, каким стараюсь казаться сейчас. И следить я тоже умею, и преследовать, если понадобится. Давай не будем очернять то, что было, и превращать наше прошлое в помойку.

Я выразительно киваю в сторону калитки.

– Уходи.

Она застывает. Губы всё еще дрожат, глаза красные от слез. И всё равно пытается зайти на последний круг:

– Я бы никогда не ушла от тебя, если бы тебе было плохо. Я бы осталась, несмотря ни на что…

– А я прошу тебя уйти, – отрезаю я, ставя жирную точку. – Это и будет твоя единственная реальная помощь мне сейчас. Самая нужная.

Несколько бесконечных секунд мы просто стоим и смотрим друг на друга. Потом она медленно, едва заметно кивает.

– Поняла, – шепчет она, хотя по её глазам я вижу: ни черта она не поняла. Просто услышала команду.

Она разворачивается и идет к выходу. А я стою на крыльце и не шевелюсь, пока она не выходит за ворота, пока её силуэт окончательно не растворяется в густой темноте двора.

Только после этого я открываю дверь и захожу обратно в тепло. Из глубины дома, со стороны кухни, тут же доносится возмущенный и требовательный голос Лёвы:

– Пап! Ну ты чего там так долго? Пицца же совсем остынет!

– Иду я, иду, – отзываюсь я, улыбаясь и возвращаясь в наш уютный с сыном мир.