- 43 -

Утром мы прогуливаем садик.

И дело не в спонтанном празднике или желании поиграть в отца года, таская сына по рабочим делам. После вчерашнего я просто не готов выпускать его из вида.

Мальчишке и так хватило потрясений таких, как внезапное появление отца, отъезд мамы в больницу, первая ночь в новом доме.

К тому же я должен быть мобилен на случай, если Варе станет хуже или потребуется помощь с обследованиями. Мне будет гораздо проще сорваться вместе с мелким, чем выковыривать его из сада в последний момент.

Но если быть честным, без лишних прикрас, то мне самому так спокойнее. После пережитого включился какой-то животный инстинкт контроля. Мне жизненно необходимо видеть, слышать и чувствовать своих рядом, чтобы больше никого не потерять.

Лёва просыпается раньше меня и сначала тихо шуршит в комнате, а потом приходит ко мне с машинкой в руке и очень серьёзным лицом.

– Пап, а мама уже дома?

Вот тебе и доброе утро.

– Нет, – говорю, подтягивая его к себе и сажая рядом. – Мама у врачей. Её ещё смотрят.

– А мы к ней поедем?

– Поедем. Но позже.

Он кивает, как будто принимает это условие, и уже через минуту опять спрашивает, можно ли на завтрак не кашу, а что-нибудь вкусное. Под «вкусным» он, как выясняется, понимает бутерброды с сыром и колбасой.

Пока мелкий ест, пишу Варе короткое: «Доброе утро. Как ты?».

Ответ прилетает не сразу и выводит своей краткостью: «Нормально».

Я уже прекрасно усвоил, что когда женщина болеет и пишет «нормально», дело хреново. Если бы всё и впрямь было ровно, я бы получил «спала», «злая», «хочу есть» или хотя бы резкое «не твоё дело». А это сухое слово, верный признак того, что у неё не осталось сил даже на правдоподобное вранье.

Пишу второе: «Что врачи говорят?».

Жду. Перевожу взгляд с экрана на Лёву.

И вновь сухое: «Обследуют». И всё.

Вот это отсутствие привычной женской эмоциональности, колючих шпилек или хотя бы случайного смайла бьет по нервам.

Я быстро строчу: «Лёва завтракает. Ночь прошла спокойно», стараясь этой короткой фразой успокоить ее, как-то подбодрить, и на этот раз экран оживает мгновенно коротким «Хорошо».

Хорошо. Конечно. То есть ничего не хорошо.

Но от дальнейших переписок я воздерживаюсь. Если бы Варя хотела что-то сказать, то написала бы. А вот так, вытаскивать из нее каждое слово, то еще удовольствие.

На моей работе наше с сыном появление производит эффект разорвавшейся бомбы: охрана, бухгалтерия и ребята из отдела замирают, переводя ошарашенные взгляды с моей хмурой физиономии на Лёву и обратно.

Я не жду лишних вопросов и не даю им шанса на домыслы, сразу обрывая шепотки за спиной прямой и жесткой фразой: «Знакомьтесь, это мой сын».

Вижу, как вытягиваются их лица, как рушится годами выстроенный образ волка-одиночки, который не пускает никого в свое личное пространство, но мне сейчас плевать на их удивление.

Лёва тем временем обживается в моем кабинете с такой уверенностью, будто это он здесь главный. Восседает в моем массивном кресле, увлеченно рисует на рабочих бланках танки и прихлебывает сок, попутно озадачивая заходящих сотрудников своими обезоруживающе прямыми вопросами.

Он совершенно искренне светится от гордости, заявляя каждому встречному, что он сегодня «у папы на работе». Произносит всё это так уверенно, словно я всегда был в его жизни, и эта детская вера в меня бьет под дых.

А достоин ли я такого отношения к себе?

Этот вопрос всплывает в голове каждый раз, когда Лёва в очередной раз называет меня папой с этой своей обезоруживающей любовью в голосе.

Достоин ли я того, чтобы этот пацан смотрел на меня как на центр вселенной, когда я сам ещё недавно не знал о его существовании, а сегодня пытаюсь втиснуть его жизнь в перерывы между рабочими звонками и тревожными сообщениями Варе?

Смотрю на него и понимаю, что заслужил скорее его обиду или холодное равнодушие, чем эту безграничную, авансовую преданность.

Варя годами тянула всё на себе, задыхаясь от усталости и ответственности, пока я строил карьеру и образ успешного одиночки, а теперь я просто забираю плоды её труда, греясь в лучах чужой любви, которую не заработал ни бессонными ночами, ни разбитыми коленками.

Эта мысль жжет изнутри, заставляя меня чувствовать себя самозванцем, который ворвался в чужую жизнь и теперь пытается делать вид, что он здесь находится по праву, хотя на самом деле я всего лишь мужик, вернувшийся с опозданием на целую жизнь...

Ближе к полудню, когда тишина от Вари становится почти осязаемой, я не выдерживаю.

Всё. Хватит.

– Собирайся, – бросаю Лёве.

– Куда? – тут же вскидывается он.

– К маме.

Дважды говорить не приходится. В одно мгновение сын начинает суетиться, с той трогательной и отчаянной скоростью, на которую способны только дети, когда речь идет о чем-то жизненно важном.

Он лихорадочно запихивает в рюкзак свою машинку, путается в лямках и в этой спешке едва не забывает на столе шапку. Я молча наблюдаю за ним, не подгоняю и не лезу под руку. Пусть собирается, пусть выплескивает эту накопившуюся энергию ожидания.

В больнице мы находим её в палате у самого операционного блока. В этой обстановке Варя кажется мне до пугающего хрупкой, почти прозрачной. Грубая больничная простыня под ней выглядит темнее её кожи.

На осунувшемся, ставшем совсем девичьим лице глаза кажутся огромными, пугающе темными и бесконечно уставшими. Хочется закрыть её собой от этих белых стен, вынести отсюда на руках, просто чтобы она снова стала той прежней, колючей Варей, а не этой тоненькой тенью себя.

– Привет, – с трудом выдаю ровно и спокойно.

Она переводит взгляд с меня на Лёву и только от этого чуть-чуть улыбается.

– Привет, мои хорошие… – выдыхает тихо.

Лёва тут же дёргается к кровати, но я успеваю придержать его за плечо.

– Тихо. Без наскоков.

Он сразу становится серьёзнее, будто понял, что всё серьезно.

– Хорошо, – шепчет сын и аккуратно обнимает ее. – Мам, я у папы ночевал. У него дом большой. И мультики. И пицца. И я зубы чистил сам.

У Вари дрожат губы и глаза на мокром месте. Она гладит его по голове внимательно слушая.

Я ставлю пакет на тумбочку, достаю воду, йогурт, банан, влажные салфетки.

– У нас всё хорошо, – произношу негромко. – Слышишь? Мы справляемся. Сейчас главное твоё здоровье. На нем и сосредоточься.

Она смотрит на меня долго. И я вижу, что ей страшно. Настолько, что она уже устала этот страх держать внутри.

– Сегодня будут оперировать, – признается вдруг сама. – Меня уже осмотрели. Анализы нужные взяли. Сказали больше ждать нельзя. И так дотянула.

У меня в желудке всё резко сжимается в кулак.

– Что именно сказали? – спрашиваю быстро и в лоб. – Какие риски, что за операция, кто оперирует?

Варя слабо усмехается.

– О, вот сейчас начался мой любимый Гордей, – шепчет она. – Который хочет всё знать, всё контролировать и желательно ещё главврачу раздать указания.

– Не начинай, – обрываю. – Я серьёзно.

Она закрывает глаза на секунду, потом снова открывает.

– Да ничего они особо не говорят. Сказали только, что тянуть нельзя. Что лучше сейчас, пока я… – запинается, – пока я ещё более-менее в ресурсе. Они же говорят быстро, медицинскими словами, а у меня в этот момент в ушах шумело так, что я половину вообще не поняла.

Лёва вскидывает голову, переводит взгляд с неё на меня, явно чувствуя, что разговор не про пиццу.

– Мам, ты боишься? – спрашивает неожиданно серьезно.

Варя вновь натянуто улыбается и гладит его по щеке кончиками пальцев.

– Немножко, – отвечает честно. – Но я же у тебя храбрая, да?

– Очень, – уверенно кивает мелкий. – Ты не бойся, мам. Мы с папой тебя подождём.

Да ё-моё.

Я резко отворачиваюсь к тумбочке, делая вид, что очень занят раскладыванием продуктов. Потому что если сейчас посмотрю на них обоих, на эту хрупкую, притихшую женщину и на пацана, который так просто связал нас одной фразой, то меня просто разнесет от эмоций.

– Я быстро, сыночек, – выдавливает из себя Варя, переводя взгляд на меня. В глубине её глаза плещется материнская тревога, которая сильнее любого страха перед скальпелем. – Ты только его…

– Я его никуда не дену, – обрубаю я, не давая ей договорить. Голос звучит жестче, чем хотелось бы. – Обо мне не думай. Вообще забудь, что я существую как проблема. Твоя единственная задача выздороветь и вернуться к нам. Всё остальное я беру на себя. Слышишь?

Она смотрит на нас так, будто пытается запечатлеть в памяти каждую деталь, каждое движение. Словно этот кадр, где мы с Лёвой стоим плечом к плечу, может стать последним.

От этой немой мольбы или прощания в её глазах внутри всё сворачивается в тугой узел, и мне хочется материться в голос, чтобы просто перебить эту лютую беспомощность.

– Я сейчас найду врача, – бросаю глухо, не выдерживая этого взгляда, и выхожу в коридор.

Врача нахожу почти сразу. Сухой, подтянутый мужик лет пятидесяти. Такие не тратят время на лишние слова, и именно эта его профессиональная жесткость внушает мне больше доверия, чем любые сладкие речи и расшаркивания.

– Доктор, – рублю я сплеча, отбрасывая все вежливые вступления, – мне не нужны утешения. Мне нужно, чтобы она была жива. Любые суммы, любые дефицитные препараты, перевод в частную клинику или отдельный пост, просто назовите цену.

Он спокойно поднимает ладонь, гася мой порыв одним коротким жестом.

– Операция проходит по ОМС, – отвечает он ровно, без тени раздражения на мой напор. – В этом плане переживать не о чем. Особых условий или платных палат у нас не предусмотрено, будет сделано всё, что диктуют медицинские показания.

Сканирует меня своим внимательным взглядом и будто считав мой настрой разнести это здание, если что-то пойдет не так, добавляет чуть мягче:

– Ситуация серьезная, но рабочая. Случай не уникальный и далеко не безнадежный. Паниковать раньше времени, последнее дело.

Я коротко киваю, хотя внутри всё клокочет от желания схватить его за лацканы халата и вытрясти внятные цифры: каков реальный процент риска, что скрывается за этим обтекаемым «рабочая» и какого черта она выглядит такой прозрачной.

Но вовремя останавливаю себя, понимая, что это уже не поиск информации, а моя собственная, загнанная поглубже истерика, которую я тщетно пытаюсь замаскировать под деловой подход.

В палату возвращаюсь как раз в тот момент, когда Лёва, ерзая на краю стула от избытка чувств, сдает меня со всеми потрохами.

– И потом мы пиццу ели! – сияет он так, будто совершил кругосветку. – А еще… – продолжает тараторить, – к нему тетя приходила!

Я застываю в дверном проеме, чувствуя, как по спине пробегает неприятный холодок.

Твою мать, сынок, ну за что ты так со мной?

Варя медленно, пугающе медленно поднимает на меня глаза, и в этом затуманенном болезнью взгляде вдруг вспыхивает та самая, знакомая мне искра, от которой обычно хочется провалиться сквозь землю.

Я стою под этим прицелом и уже заранее понимаю, что следующие несколько минут моей жизни будут особенно «прекрасными».

Несмотря на всю её слабость, бледность и грядущую операцию, женская ревность — это инстинкт, который, кажется, выживает даже в эпицентре ядерного взрыва.

И сейчас мне придется каким-то чудом доказать этой измученной женщине, что никакие «тети» не стоят и мизинца её левой руки, пока она сверлит меня взглядом, в котором четко читается: «Ну давай, Рыков, сочиняй, я слушаю».