- 44 -

Стою в дверях палаты и впервые за весь этот день чувствую себя по-настоящему глупо.

До идиотизма. Потому что есть в жизни моменты, которые не разрулишь никаким логическим доводом или суровым мужским «просто верь мне».

Особенно когда перед тобой женщина, чей мир сейчас сузился до размеров операционного стола, а твой собственный сын, сияя как начищенный пятак, выкладывает ей новости про какую-то «тетю», заглянувшую к папе.

В голове лихорадочно прокручиваются варианты объяснений, но все они звучат как жалкий лепет провинившегося пацана.

Как ей сейчас сказать, что все эти «тети» — это просто шум, фоновый мусор, который не имеет значения? Как доказать, что в моей черепной коробке сейчас нет места ни для кого, кроме неё и этого маленького болтуна на стуле?

Твою мать.

Для Левы эта «тётя» — просто еще один мелькнувший кадр из калейдоскопа событий. Одна деталь из длинного списка открытий о жизни, в которую он только что вошел.

А вот Варя... Варя смотрит на меня слишком спокойно. И вот это спокойствие мне совершенно не нравится.

– Не смотри так, – произношу тихо. – Всё не так, как звучит.

Она чуть приподнимает брови.

– Мне всё равно, – чеканит сухо.

Врёт.

Я слишком хорошо это вижу. Эту её дежурную фразу «мне всё равно» женщины вбрасывают именно тогда, когда их по-настоящему задело.

Любой дурак на моем месте выдохнул бы: «Ну и ладно, проехали». Но если ты хоть раз смотрел женщине в глаза не только ради того, чтобы затащить в постель, ты понимаешь: ни черта не проехали.

Но сейчас не то место. И не то время, чтобы выяснять отношения. Трясти её за плечи, доказывать свою невиновность, раскладывать по полкам всю эту муть со Светой, с моими прошлыми косяками.

Единственное, что я сейчас обязан сделать как мужик — это не наваливать сверху еще больше ей проблем и переживаний.

– Но я всё равно хочу, чтобы ты знала, – отрезаю коротко. – Это была Света. Дальше порога она не прошла. И больше никогда в мой дом не войдёт. Всё в прошлом.

Варя только едва заметно ведёт плечом, никак это не комментируя.

Не поверила. Хотя чего я ожидал? Подорванное доверие мгновенно не лечится.

Есть вещи, которые нельзя просто легко забыть и простить. И всё, что я могу, это обозначить позицию и потом подтверждать её делом. Изо дня в день. Пока она сама не решит, что верит мне. Ну или... Пока окончательно не пошлет куда подальше.

Лёва тем временем крепче прижимается к Варе сбоку.

– Мам, я завтра ещё приду, – обещает он ей.

– Хорошо, солнце, – шепчет она, зарываясь пальцами в волосы сына. – Я буду ждать.

Он обнимает её всем своим маленьким телом, искренне уверенный, что от его любви ей точно станет легче. Я стою рядом, глядя на эту сцену, и чувствую, как внутри всё протестует против ухода.

Но надо.

Подхожу к ее кровати, и Варя мгновенно напрягается, в глазах снова проступает эта её фирменная «колючесть».

Она стоит на защите своих границ даже сейчас, бледная как бумага и вымотанная до предела. Именно это упрямство заставляет меня наклониться к ней вопреки всему.

– Не надо, – выдыхает она почти беззвучно.

– Надо, – отвечаю я так же тихо, не терпя возражений.

Осторожно, без напора, касаюсь ладонью её плеча. А потом всё-таки сгребаю её в охапку. Прижимаю к себе эту упрямую, выносливую до идиотизма женщину, которая на своих двоих вытащила и моего пацана, и себя, а теперь лежит тут и до последнего делает вид, будто у неё всё под контролем.

Сначала Варя замирает. А после вдруг сдается. Выдыхает едва слышно, мне куда-то в шею. И от этого короткого, рваного выдоха у меня внутри окончательно всё перещелкивает. Как будто предохранители выбило. Хрен я её теперь куда отпущу и кому отдам.

– Я скоро вернусь, – произношу жестко, ей прямо в висок. – И ты вернись. Слышишь меня?

Она молчит. Ни «да», ни «нет».

Только пальцы на долю секунды судорожно сжимают край моего рукава, сминают ткань, будто ищут опору. И это короткое движение говорит мне больше, чем любые клятвы.

Мы уходим через минуту. Дольше нельзя. Ни пацану это видеть не стоит, ни ей сейчас лишние эмоции не на пользу.

Дорога домой давит тишиной. Даже Лёва, который обычно не затыкается, сейчас сидит притихший. Смотрит в окно и только изредка подает голос.

– Пап, а мама... она не боится?

Я смотрю на него в зеркало заднего вида.

– Боится, наверное, – отвечаю как есть. – Но она у нас кремень. Справится. Всё будет нормально.

– Обещаешь?

Вот они, эти детские клятвы на крови. Маленький вопрос, от которого у меня, здорового мужика, внутри всё леденеет. Потому что я сам ни черта не знаю. Потому что мне до одури, до тошноты страшно представить это «если вдруг нет». Но Лёвке мой страх не нужен.

– Обещаю, – рублю коротко.

Он серьезно кивает, вроде как доволен моим ответом, и снова уходит в свои мысли. А я давлю на газ, чувствуя, как под кожей зудит этот чертов осадок от истории со Светой.

Злость берет. На себя в первую очередь. Надо было раньше всё зачистить. Объяснить доходчивее, чтобы у этой женщины даже мысли не возникло всплывать на горизонте. Тем более сегодня. Но «надо было» — это всегда задним умом у нас...

Въезжаем на нашу улицу. Паркуюсь у ворот и выйдя из машины начинаю отстегивать Лёву. И тут из темноты прилетает:

– Гордей Владимирович!

Голос знакомый, с хрипотцой. Оборачиваюсь, прищурившись. Кто там еще решил добавить перца в этот и без того паршивый вечер?