- 45 -

Медленно оборачиваюсь, уже заранее сжав зубы. Жду очередную порцию проблем, но то, что вижу, выбивает воздух из легких похлеще прямого в корпус.

Егор.

Стоит в паре шагов от капота. Плечи расправлены, рюкзак небрежно висит на одном ремне, на нем поношенная «цифра».

Под мертвенным светом фонаря его лицо кажется другим. Постарел? Нет, это не то слово.

Его как будто за эти годы через промышленную мясорубку протащило, переломало и заново собрало, только уже по другой схеме.

Внешне плюс десятка, не меньше. Через всю бровь тянется уродливый, рваный шрам, уходит вниз. От этой отметины взгляд стал еще тяжелее и жестче.

Но глаза… Глаза всё те же. Только теперь в них столько свинца осело, что кажется, заглянешь поглубже и сам ко дну пойдешь. В них теперь столько всего набито, чего в нормальной мирной жизни и за сто лет не увидишь. И это уже обратно не вытряхнешь.

У меня на секунду всё внутри встает колом.

– Егор… – выдыхаю, и голос подводит, садится к чертям собачьим. – Егор, твою мать…

Он кривит угол рта в своей этой привычной усмешке, почти как раньше, до всего этого ада.

– Живой, как видите, Гордей Владимирович.

И вот это его чертово уважительное «вы», которое он в себе так и не вытравил, даже пройдя через пекло, бьет под дых. Потому что живой и стоит на своих двоих и смотрит в упор.

Я уже не соображаю, правильно это или нет. Просто шагаю к нему и в следующую секунду сгребаю в охапку.

Крепко. По-мужски. Так, чтобы ребра затрещали, чтобы точно убедиться, что живой. Хлопаю его ладонью по плечу. Он отвечает и в груди поднимается такой замес из мужской радости и какого-то дикого, почти отцовского облегчения, что в глазах на миг темнеет.

Этот пацан для меня всегда был кем-то большим, чем просто подчиненный или очередной надежный кадр. Он был свой. Насквозь свой.

И ведь я его уже похоронил. Без дураков. Вычеркнул из списков живых, стиснул зубы и привык к мысли, что его больше нет.

А теперь вот он стоит у моего дома, светит рваным шрамом и дышит мне в плечо. Живой. Вернулся.

Лёвка в машине притих, замер, глядя на нас через стекло, а я стою, держу Егора за плечи и понимаю, что вечер перестал быть просто паршивым. Он стал каким-то запредельно важным.

– Где ж тебя носило, партизан? – спрашиваю, отстраняясь и всё еще не веря своим глазам. – Где тебя черти так долго жарили?

Делаем шаг назад, разрываем этот медвежий захват, и я в упор, почти зло, прохожусь по нему взглядом. Сверху донизу. Жадно, как будто пытаюсь нащупать подвох, убедиться, что он не рассыплется сейчас миражом под этим паршивым фонарным светом.

– На тебе лица нет, Егор, – вылетает само собой.

– Есть, – хмыкает он, и в глазах мелькает знакомый бесовской огонек. – Просто обновленная версия. Тюнинг, так сказать.

И в этом весь он. Весь Егор, до последней капли. Стоит перед тобой развалина после форменного ада, а шутит сухо, лениво, будто мы вчера в баре разошлись.

Потому что мы оба знаем правила: если сейчас не зубоскалить, придется начать говорить по-душам. Вскрывать эти нарывы, вываливать правду. А до такого мужской разговор дозревает долго. Сначала надо просто привыкнуть, что человек рядом снова дышит тем же воздухом, что и ты.

Я хлопаю его по плечу.

– Тюнинг у тебя хреновый, мастер подкачал, – ворчу я, чувствуя, как внутри понемногу отпускает эта дикая, звенящая пустота. – Но главное, что движок работает.

Лёва тем временем тихо вытек из машины. Стоит рядом, плечом к моему бедру прижимается, исподлобья разглядывает незнакомого дядьку.

Я на автомате накрываю его плечо ладонью, прижимаю к себе. Хрен знает, чего в этом жесте больше отцовского инстинкта или тупо желания куда-то деть руки.

– Ну что, – усмехаюсь безрадостно, – в бабах своих разобрался наконец?

Егор закатывает глаза, и на мгновение сквозь этот жуткий шрам и свинцовый взгляд проглядывает тот прежний дерзкий пацан.

– Даже вы сразу с этого заходите? – хмыкает он. – Я тут, считай, с того света в парадную дверь постучал, а вы мне про личную жизнь задвигаете.

– А с чего мне еще начинать, – рублю я, не давая ему соскочить с темы. – Мы тебя тут оплакивали, а ты, значит, всё это время где-то в прятки играл? Или память отшибло так, что адрес забыл?

Он устало улыбается и в этом движении всё разом: и стыд за то, что пропал, и признание, что влип по уши.

– Проблем вагон, Гордей Владимирович, – произносит уже без всякого веселья, глухо. – И с Никой, и вообще… со всем этим цирком. Но я постараюсь сам разгрести. Извините, что так… на голову свалился.

И вот это «сам разгрести» я понимаю слишком хорошо. Потому что любой нормальный мужик, если в нём ещё хребет не переломили окончательно, сначала именно это и хочет. Всё сам и своими силами решить. Даже если сил осталось на один затяг, он всё равно будет упираться до последнего. Порода такая, никуда не денешь.

Киваю в сторону крыльца, не принимая возражений.

– Пошли в дом. У меня поживёшь пока, места хватит. Пожрёшь нормально, как человек, отоспишься. А завтра уже будем думать, как твой бардак в божеский вид приводить. Разгребатель...

Он тут же мотает головой. Сразу, на автомате, даже не дав себе секунды на раздумья. Упрямый, как сто чертей.

– Не могу, Гордей Владимирович. Спасибо, правда. Но нет. Не сейчас.

Поправляет рюкзак на плече. Движение короткое, дерганое, будто он привык в любую секунду срываться с места и уходить в ночь. Смотрит куда-то в сторону.

– У меня там дел… на три жизни вперед, — добавляет он тише.

Слышу в этом слишком много знакомого. Прекрасно понимаю, что если не начнешь разгребать эти завалы прямо сейчас, с ходу, пока кровь бурлит, то потом уже не поднимешься. Страх штука уютная, в нем удобно переждать, затаиться. А когда решишь высунуть нос, обнаружишь, что всё вокруг заросло таким бурьяном, через который уже ни один мачете не прорубится.

Поэтому не спорю. Мужика в таком состоянии переубеждать, только время терять.

– Ладно, – бросаю ему. – Не хочешь оседать, дело твое. Но в дом зайди. Посидим, расскажешь, что к чему. Я тебя, Егор, после того как ты канул, из головы не выкидывал. Веришь, нет, а всё ждал, когда проявишься.

Он смотрит на меня долго, в упор. Тяжелый такой взгляд. Как на человека, которому всё еще хочется верить, хоть и жизнь уже научила, что вера — это штука дорогая и часто убыточная.

Наконец, едва заметно кивает. Согласен.

И тут Лёвка дергает меня за рукав. Стоит, снизу вверх поглядывает то на меня, то на этого гостя.

– Пап, а это кто?

Перевожу взгляд с малого на Егора. И вдруг накрывает таким непривычным состоянием. Я впервые знакомлю сына с человеком из своей прошлой, жесткой, мужской жизни. Не просто как ребенка, который под ногами крутится, а как своего преемника, что ли. Как мужика с мужиком.

Опускаю ладонь ему на макушку.

– Знакомься, это Егор, папин хороший друг, – говорю, и голос сам собой становится на полтона ниже. – А это мой сын. Лев.

Егор в удивлении вскидывает брови вверх. Сначала сканирует малого, потом переводит взгляд на меня. И на мгновение сквозь всю эту его броню проступает что-то очень человеческое. Теплое, живое. На секунду кажется, что и шрама никакого нет.

– Вот это парень, – произносит он с искренним уважением. – Сразу видно характер и породу.

Лёвка от такой похвалы аж вытянулся, как по струнке. Грудь колесом, подбородок вверх. Оценили по достоинству.

– Я да, – важно кивает малец, принимая правила игры. – Весь в отца.

Мы с Егором одновременно хмыкаем. Напряжение, которое до этого висело в воздухе, чуть дало слабину.

Я хлопаю его по плечу и киваю на дверь.

– Всё, разговоры на улице кончились. Заходим.

И в этот момент, глядя на них двоих, я остро чувствую: как бы ни было паршиво на душе из-за Вари, жизнь всё равно прет напролом. И сейчас она столкнула лбами мое прошлое и мое будущее прямо здесь, на моем пороге.

– Идем, – повторяю я. – Нам есть о чем потолковать.

***

Ночь уже давно перевалила за тот экватор, когда нормальные люди либо видят десятый сон, либо хотя бы успешно делают вид.

В доме стоит такая тишина, что в ушах звенит. Но это не тот покой, который лечит. Это тишина только сильнее подсвечивает всё то дерьмо, что крутится в голове, не давая зацепиться за нормальную мысль.

Лёвка «отключился» мгновенно, прямо на полуслове. Умотался пацан так, что даже не пришлось сказку рассказывать.

Я укрыл его, постоял над кроватью дольше, чем планировал. Поправил одеяло, хотя там и так всё было ровно. Просто смотрел, как он сопит, и пытался надышаться этой его детской уверенностью, что завтра всё обязательно будет хорошо.

Спустился вниз. Егор, упертый черт, ушел около часа назад.

Теперь я сижу на кухне один.

На столе остатки нашего «совещания». Нарезка уже заветрилась по краям, сыр подсох, какой-то одинокий кусок хлеба...

Выглядит всё это паршиво, как и мои мысли.

Пустая бутылка рома стоит чуть в стороне, как немой свидетель того, что вечер выдался бесконечным. Мы не напивались, не тот день. Просто цедили этот ром и говорили. О самом главном.

И теперь, когда дом опять стих, всё это встаёт перед глазами заново.

То, что вывалил на меня Егор — это полная жопа.

Где каждый по-своему прав и каждый при этом виноват так, что клейма ставить негде. И от этого воротит сильнее всего. Когда перед тобой один четкий козел — жить просто. Назначил виноватого, возненавидел, отрезал и забыл. А когда все наломали дров, кто от страха, кто от любви, кто по глупости, а кто из благородного желания «сделать как лучше», тут уже не на кого красиво повесить ярлык.

Правда ведь: благими намерениями вымощена дорога в ад. Старая, затасканная фраза, а как точно бьет, сука. Прямо под дых.

Я ведь тогда реально всё поставил на кон. Не играл в благородство, не прикидывался героем. Не совмещал баб из спортивного интереса, как какой-то кобелина. Искренне переживал. Искренне впрягался.

Егору, Нике, этой девчонке с ребенком, которая стояла передо мной в роддоме такая потерянная, что отвернуться было бы просто западло, старался всячески помочь. Я закрывал амбразуры, которые, как мне казалось, обязан был закрыть. Делал, что должен. Как мужик. Как старший. Как тот, кто не имеет права соскочить, когда другим плохо.

А по итогу?

По итогу я просрал Варю.

Просрал право встретить собственного сына из роддома. Потерял его первые шаги, первые зубы и это самое простое, первое «папа» — не выстраданное позже, а естественное. То, что должно было быть моим по праву, а стало чем-то удивительным из-за моей же косорукости и гребаного мессианства.

Столько помогал Нике… Черти бы её подрали. Тянул, решал, прикрывал спину, думал, что спасаю человека. А в результате?

Она несчастна, Егор в клочья, Аня растет на пепелище взрослых развалин.

А Варя… Варя тогда смотрела на всё это со стороны и видела только одно: что я где-то там, с чужой бабой и чужим ребенком. А не с ней.

И как я её сейчас упрекну? Чем? Тем, что она мне не доверилась? А я ей что для этого доверия оставил, кроме пустых обещаний? Какие основания? Слова? Слова у нас, мужиков, товар дешевый, когда дела идут вразрез с тем, что ты несешь.

Всё в этой истории через одно место. Все раненые. Все со своей правдой, от которой сейчас больше вреда, чем пользы.

Тру переносицу, откидываюсь на спинку стула и смотрю на пустую бутылку. Смешно, маза фака. Столько лет живешь с ощущением, что ты если не святой, то хотя бы последовательный. Что у тебя логика железная, решения мужские, ответственность без перекосов. А потом жизнь берет тебя за шкирку и тычет мордой в зеркало: смотри, герой. Вот он, результат твоей «правильности». Вот твоя взрослая, взвешенная позиция. Нравится результат?

Ни черта не нравится.

Но и сидеть теперь, посыпая голову пеплом и размазывая сопли, смысла ноль. Я уже один раз пожил в этом болоте под названием «если бы». Если бы тогда сказал правду… Если бы не соврал в мелочах… Если бы догнал и не отпустил… Если бы не решил за всех, кому и как будет лучше… Если бы не перепутал долг с гордыней.

Хватит.

От этих «если бы» сын не родился бы раньше. Варя не перестала бы лежать сегодня на операционном столе. Егор не стал бы менее искалеченным. Поздно ковырять старые шрамы.

Поднимаюсь из-за стола. Беру стакан, смотрю на него секунду и ставлю обратно. Лишнее. И так в башке гул, как в трансформаторной будке.

Подхожу к окну, отодвигаю занавеску. За стеклом чернота. Снег идет мелкий, ложится на дорожки, заметает следы моих шин. Двор пустой, только свет фонаря выхватывает из темноты калитку.

Открываю створку пошире.

В лицо сразу бьет резкий, холодный воздух. Вдыхаю его полной грудью, до боли в легких.

Сегодня у Вари была операция. И это — единственное, что имеет значение.

Остальное… Остальное мы как-нибудь пережуем. Мужики мы или кто? Пережуем. Сглотнем. И пойдем дальше.