- 46 -

Как вернуть доверие и расположение любимой женщины?

Да чёрт его знает. Если честно, то я без понятия.

Серьёзно. Если бы мне кто-то лет десять назад втирал, что я буду сидеть в три часа ночи на собственной кухне, сверлить глазами тёмное окно и ломать голову над этой хренью, я бы посоветовал этому умнику провериться у психиатра.

Мне всегда казалось, что в жизни всё работает по простой схеме, если мужик нужен, то это видно по глазам, по делам, по тому, как она к тебе прижимается. Если нет, то тоже всё ясно, разошлись как в море корабли.

А все эти тонкие материи про «утраченное доверие», «восстановление расположения» и прочую душевную близость — это оставьте романтикам. Тем, кто любит языком чесать о чувствах дольше, чем реально что-то делает.

Только вот жизнь, сука такая, в очередной раз ухмыльнулась мне в лицо и сунула под нос простую правду.

Действие — это, конечно, база. Без него ты вообще никто. Но если ты однажды крупно, облажался... если ты выбил у неё почву из-под ног, то одного «я пришёл, я всё порешал» уже мало.

Это так не работает. Оказывается, тут нужно время. Тонны времени. И терпение такое, чтобы сидеть и смотреть, как она от тебя закрывается, и не сорваться, не начать орать: «Да я же ради тебя всё делаю!».

А с терпением у меня всегда было, мягко говоря, плохо. Я привык: пришёл, увидел, победил. Если проблема — устранил. Если враг — раздавил. А тут врага нет. Есть только твои собственные косяки, которые теперь стоят между вами бетонной стеной. И кувалдой её не разнесешь, только лоб расшибешь. Эту стену надо разбирать по кирпичику. Медленно. Вдумчиво.

И признавать, что по всем статьям я оказался неправ.

Тяжелая это всё же работа возвращать то, что сам же и разбил вдребезги. Но другой у меня на сегодня нет. И завтра не будет. Пока не справлюсь.

Операция у Вари прошла «штатно».

Ненавижу это слово. В нем столько сухой канцелярщины, что тошно становится. Пока ты там, за дверью, считаешь каждую гребаную секунду и чувствуешь, как время превращается в густой кисель, у них всё «штатно».

Восстанавливалась Варвара тяжело. Долго, со скрипом.

Слабость такая, что ложку держать трудно, постоянная испарина и это её упрямое, колючее «всё нормально». Звучало так фальшиво, что даже Лёвка, пацан мелкий, а просек. Спросил как-то шепотом: «Пап, а почему мама улыбается так, будто ей больно?»

А что я ему скажу? Что так и есть? Что она сейчас ломает себя через колено, лишь бы не казаться слабой? Пришлось просто промолчать и прижать его к себе посильнее.

Пока она была в больнице, мы с малым усиленно врастали друг в друга.

Звучит, может, и бодро, но на деле это было не всегда легко. Лёвка обживал мой дом с такой скоростью, что я только успевал в голове галочки ставить. Это уже не гость, а человек, который с утра по-хозяйски проверяет холодильник, выясняет, где лежат его кружка и тарелка, и искренне недоумевает, почему у меня в ванной три одинаковых серых полотенца, а не одно «как у нормальных людей».

Комнату он себе выбрал сам. Без обиняков.

Устроил торжественный обход владений, как инспектор из налоговой. Заглянул в каждую щель, проверил шкафы, оценил вид из окон и в итоге ткнул пальцем в ту, что на втором этаже, покрупнее:

– Эта будет моя.

Мужик. Если решит, танком не сдвинешь.

Я только кивнул.

– Ладно. Значит, твоя.

Комната была... ну, обычная. Стерильная, как гостиничный номер. Чисто, ровно, светло и абсолютно пусто в плане жизни. Смотреть на это было тошно, и я, неожиданно даже для самого себя, вписался в ремонт. Не то чтобы стены сносить, но так, по мелочи.

Сменили кровать на нормальную, подобрали стол, шторы. Лёвка сразу заявил: одна стена должна быть с планетами, как в настоящем космосе. Я пытался вякнуть, что комната будет темной, но он меня быстро приземлил. Полчаса доказывал, что светящиеся звезды на потолке — это лучшее, что можно придумать.

В итоге звезды наклеили. Все до единой.

Я смотрел, как он носится между полками в магазине, выбирает постельное с какими-то зубастыми динозаврами... И понимал одну простую вещь. Наверное, я впервые в жизни делаю что-то по-настоящему вовремя. Пусть и с опозданием.

Дом перестал быть просто коробкой с мебелью. В нем появился запах жизни, разбросанные детали лего под ногами, на которые я матерился по ночам, и это странное, новое чувство ответственности за то, чтобы этому мелкому человеку здесь было чертовски хорошо. Пока его мать сражается за свое здоровье там, в больничных стенах.

Маму Вари из больницы я тоже забирал сам.

Просто потому, что по-другому в моей картине мира быть не могло. Если я впрягся, значит, тащу всех. В день выписки бывшая тёща смотрела на меня так, будто я у неё кошелёк средь бела дня отжимаю.

Настороженно, с этим своим прищуром женщины старой закалки. Из тех, кто скорее зубами забор перегрызёт, чем признает, что ей нужна помощь. Но я любезничать не стал, не тот момент. Просто молча перехватил сумки, открыл дверь машины, взял ее на руки, и под ее возмущения, усадил в машину.

– Варе сейчас и так не сахар, – отрезал я прежде, чем она успела открыть рот. – Значит, все вопросы решаю я. Вопросы есть?

Она долго молчала, буравила взглядом лобовое стекло, а потом вдруг выдала, почти без злости, скорее по привычке:

– Командуешь ты всё так же противно, Гордей. Ничему жизнь тебя не учит.

– Это у меня природное, – хмыкнул я, включая зажигание. – Смиритесь.

Сиделку нашёл за пару часов. Одинокая женщина — кремень, чуть моложе тёщи, спокойная, как удав, и с такими руками... знаете, бывают люди, которые не суетятся, не мельтешат, а просто делают дело. Думал, начнутся терки, бабьи разборки на кухне, делёжка территории. Хрен там. Сдружились почти мгновенно, к моему полному удивлению.

Сначала копались в таблетках и мерили давление. Потом перешли на обсуждение сериалов, от которых у меня уши вяли. А через неделю я, проходя мимо кухни, услышал такие стратегические дебаты, будто они план захвата мира обсуждают. Оказалось — рассада.

– Помидоры — это святое, – доносилось из-за двери уверенное басовитое соло тёщи.

– И перец надо, – мягко, но настойчиво вставляла сиделка.

– Перец у меня всегда плохо всходит, – сетовала тёща. – Я тридцать лет огород держу и знаю, что говорю!

Я постоял у двери, послушал этот бытовой шум и тихо свалил к себе. В такие моменты лучше не отсвечивать. Эта жизнь слишком хрупкая, чтобы лезть в неё своими грубыми лапами. Растёт — и слава богу.

С Лёвой я занимался не для галочки и не потому, что совесть по ночам грызла, мол, «отрабатывай, папаша». Нет. Мне реально было по кайфу рядом с ним. Как будто кусок меня самого, который я когда-то потерял, вдруг нашелся и начал активно задавать вопросы.

Пошли в бассейн. Малой, конечно, сразу включил командира и заявил, что плавает как дельфин, потому что прошлым летом один раз лежал на круге и даже не пошёл ко дну.

Тренер, мужик тертый, только хмыкнул, переглянулся со мной и коротко бросил:

– Ясно. Значит, начинаем с «поплавка» и пузырей. С нуля.

Пока тренер гонял его в "лягушатнике", я уходил на глубокую воду. Нарезал круги до тех пор, пока плечи не начинало жечь огнём. Но всё равно, каждые полминуты, на каждом развороте я ловил его взглядом.

Где он? Дышит? Не испугался? Не нахлебался ли этой хлорки?

Какой-то дикий, звериный контроль включился, инстинкт, от которого теперь, походу, до гроба не избавиться.

И вот однажды он выныривает, отплевывается, машет руками так, что брызги во все стороны, и орет на весь комплекс:

– Пап! Пап, гляди! Я сам! Сам поплыл! Ты видел?!

Я видел. Стоял в воде по грудь и улыбался, как последний дебил, наверное. Потому что в этот момент все мои дела не стоили ровным счётом ни черта по сравнению с этим его «Ты видел?!».

Видел, сын. Конечно, видел. И всегда буду смотреть...

Варя все это время оставалась бледной. Прозрачной какой-то.

Чудес никто не обещал. Болезнь не испарилась по щелчку пальцев, медицина ведь не цирк с фокусами. Но после операции забрезжил шанс. Шанс на нормальное существование, на жизнь. И за это уже стоило грызть землю.

И вот настал день выписки. Я, взрослый мужик, повидавший в этой жизни дерьма по локоть, сидел в машине под больничными окнами и мандражировал, как пацан перед первым свиданием.

Бред сивой кобылы, но ладони реально потели.

Я купил пионы. Огромный, тяжелый букет. Те самые, которые она любила еще тогда, когда мы не развалили всё наше общее будущее к чертям собачьим.

Флорист, девчонка молодая, посмотрела на меня с кокетством:

– Вам для женщины?

– Нет, – буркнул я. – Себе беру. В спальне поставлю, любоваться буду.

Она только усмехнулась, а я стоял с этим веником в руках и чувствовал себя полным идиотом.

Идиотом, который еще и костюм зачем-то напялил.

Серьезно. Выбрился до синевы, рубашку свежую хрустящую вытащил, пиджак.

Зачем? Будто я не из кардиологии жену забираю, а в Кремль на прием собрался. Но я всё равно его надел. Потому что не хотел выглядеть как мужик, который «заскочил по пути между делами». Хотел, чтобы она видела, что я ждал этой встречи. Я готовился. Для меня этот день очень важен.

Сижу, вцепившись в руль, сверлю глазами вход в корпус и ловлю себя на мысли: «А как она посмотрит?».

Потеплеет ли хоть на градус? Улыбнется ли хоть на секунду с теплом, а не из вежливости?

И самый главный вопрос, на который у меня нет ответа: как возвращают это чертово доверие?

Как мужик возвращает себе право быть рядом, если он сам это право когда-то спустил в унитаз? Подарками? Хрен там, это не покупается. Поступками? Да, но они не работают мгновенно, это не обезболивающее. Терпением? Наверное. Постоянством? Вот это уже ближе к истине. Но и тут нет никакой гарантии, ни одного страхового полиса.

Я кошусь на соседнее сиденье, на эти пионы в белой бумаге, и если бы меня сейчас спросили про самое заветное желание, я бы не просил миллионов или власти. Ответ был бы до смешного примитивным.

Я просто хотел, чтобы она вышла.

Живая. Пусть бледная, пусть вымотанная в ноль. Пусть колючая, как еж, пусть не готовая прощать и смотрящая сквозь меня, как через стекло. Плевать. Лишь бы вышла.

И села ко мне в машину.

А там я уже как-нибудь разберусь. С собой, со своим прошлым, с этим грузом косяков. Буду возвращать её не красивыми словами, а тем, что день за днем, шаг за шагом больше не дам ей ни единого повода бояться. Ни меня, ни будущего.