8. Прикосновение, обжигающее сердце

Когда коляска въехала во двор дядиного дома, навстречу мне попался Самсон — он сметал опавшие листья с кирпичной дорожки, ведущей к крыльцу. Увидев меня, кучер уронил метлу и поспешил подхватить рысака под уздцы.

— Вы с ума сошли, форката?! — вытаращил глаза Самсон. — Отправились ночью!.. Одна!.. Да еще в такую погоду!..

— Неважно, — я перебросила ему поводья, и выпрыгнула из коляски. — Как дядя? Как фьер Монжеро?

— Лучше бы побеспокоились о фьере Аликс! — уже вслед укорил он меня. — Она места себе не находит!

Я взлетела по ступеням, распахнула двери, и колокольчик звякнул весело и переливчато. Дебора как раз выходила из кухни и ахнула, прижав к щекам ладони.

— Ну и перепугали вы нас, форката! — запричитала она, подбегая ко мне и принимая плащ, который я сбросила ей на руки. — Сейчас обрадую фьеру Аликс. Она чуть не умерла от переживаний за эту ночь!

— Что с дядей? — перебила я служанку.

Но Дебора не успела мне ответить, потому что со второго этажа уже спускалась тётя Аликс. Она была бледной, с сиреневыми тенями под глазами, но просветлела лицом, когда увидела меня.

— Виоль! Ты сумасшедшая! Ты знаешь об этом?! — воскликнула она, а потом чуть не задушила меня в объятиях.

— Да, я сумасшедшая, совершенно верно… Как дядя? Скажите же, наконец? — спросила я с тревогой.

— Ты поступила крайне неразумно, — тётя отстранилась и заботливо пригладила мне волосы. — Но я так тебе благодарна! Мастер Рейнар приехал, сбил жар, сам провел операцию, а когда уехал — Клод спал, как младенец

— Руку спасли! — выпалила Дебора из-за плеча тёти.

— Спасли?!

— Мастер Рейнар сказал, что всё обойдется, — подтвердила тётя, сияя глазами. — Он — настоящий волшебник! Кстати, фьер Сморрет только что уехал. Вы разминулись минут в десять, какая жалость. Мы все так волновались…

«Наверное, он волновался за свое имущество — за коня и коляску», — подумала я, но вслух ничего не сказала, чтобы не расстраивать тетю.

Дебора хотела увести меня, чтобы переодеть и причесать, но я прежде всего пожелала увидеть дядю. Мне позволили посмотреть от дверей, чтобы не побеспокоить больного. Дядя крепко спал. Его правая рука была зафиксирована в глиняном лубке, и обмотана бинтами, а на груди… виднелся красноватый отпечаток, по форме напоминающий ладонь и пальцы. Как будто след от солнечного ожога…

Поднявшись к себе в спальню, я позволила Деборе налить воды в таз для умывания, а потом отправила служанку помогать тете, заверив, что с купанием и переодеванием справлюсь сама.

Когда Дебора ушла, я тщательно заперла двери и подошла к зеркалу, сняв платье и расстегнув рубашку. На моей коже тоже был отпечаток ладони — между грудей, как раз там, где меня во сне коснулся палач. То есть я думала, что это был сон…

Я рассматривала красноватое пятно, а потом погладила его кончиками пальцев, вспоминая прикосновение. Горячее, от которого по всему телу потекла огненная волна. Как будто рука палача прижгла меня. Заклеймила. Значит, сон не был сном. И палач… действительно, поцеловал меня?..

Думая об этом, я искупалась, переоделась в чистое и расчесала волосы. Дебора принесла завтрак, и я поела, даже не обращая внимания, что ем. Дядя проснулся к обеду, и мы с тетей навестили его.

— Прекрасно себя чувствую, — заверил нас дядюшка, пытаясь улыбнуться. — Боли совсем нет. Вот увидишь, Аликс, завтра же я встану на ноги.

— Кто тебе позволит? — вздохнула тетушка, украдкой промокая глаза платочком. — И как можно быть таким неосторожным, Клод?! Зачем тебя понесло на эту мельницу? Я ненавижу ее! И требую, чтобы ты ее продал!

— Ну-ну, — принялся он ее успокаивать. — Мельница здесь точно ни при чем…

Я слушала их разговор, а сама думала о палаче. Он сдержал свое слово. Сохранил дяде руку. А я… я предложила ему купить продукты на рынке.

— Виоль, а ты что сидишь с похоронным видом? — окликнул меня дядя. — Я живой, а на тебе лица нет! Это как понимать?

— Не шутите так, дядюшка, — сказала я, пытаясь принять радостный вид. — Конечно, я счастлива. Только мы так переволновались…

Тетя предостерегающе посмотрела на меня, и я замолчала.

Когда мы вышли из гостинной, где временно разместили дядю и оборудовали лазарет, тетя сказала мне на ухо:

— Думаю, не надо рассказывать Клоду, что ты ездила к мастеру Рейнару и провела там ночь. И Лилиане ничего не скажем, иначе она изведет тебя упреками. Хорошо, что они с мужем уехали еще до приезда мастера Рейнара. А фьер Сморрет, конечно же, будет молчать. Я попрошу его об этом.

— Фьер Сморрет… — повторила я, не сдержалась и передернула плечами.

— Он больше всех волновался, когда ты уехала, — продолжала тетя, ничего не заметив, — и я его прекрасно понимаю. А он прекрасно понимает, куда ты поехала…

— Тётя! — я решительно посмотрела на нее. — Уверяю тебя, мастер Рейнар вел себя так благородно, как вряд ли могут вести себя некоторые благородные по крови фьеры.

— Даже не сомневаюсь, девочка моя, — заверила она. — Но всё же лучше нам об этом умолчать. Тебе предстоит первый выход в свет, а мастер Рейнар — не столетний старик, чтобы его присутствие не могло тебя скомпрометировать.

— А… сколько ему лет? — спросила я быстрее, чем осознала, что вопрос совсем неуместен.

— Сколько? — тетя рассеянно нахмурилась. — Признаться, никогда не думала об этом. Но ему точно нет еще сорока. И он не женат. Поэтому — сохраним тайну.

Не прошло и пятнадцати минут, как слуги доложили о визите фьера Сморрета-младшего. Тетя как раз пошла к себе, чтобы переодеться к ужину, и принимать гостя пришлось мне.

Он вошел хмурый и поздоровался со мной без привычной сердечности.

— Можем ли мы поговорить где-нибудь без свидетелей, форката Монжеро? — спросил он, высокомерно посмотрев на Дебору, которая как раз несла чай в комнату тети.

— Пройдемте в библиотеку, — предложила я, не предполагая от разговора ничего хорошего.

Я оставила дверь библиотеки открытой, чтобы у тети не было новых поводов для волнения относительно моей репутации. Я не предложила фьеру Сморрету присесть, и он встал возле книжного шкафа, в волнении сжимая и разжимая пальцы.

— Зачем вам было ехать к палачу, Виоль? — выпалил Элайдж. — Вы провели ночь в его доме?

Щеки его горели, глаза сверкали, но я очень равнодушно смотрела на его юную красоту. Можно было промолчать или солгать, но я не сделала ни того, ни другого.

— Да, провела, — сказала я холодно. — Вам же это прекрасно известно.

Он что-то процедил сквозь зубы, но я не расслышала. Взъерошил волосы и посмотрел на меня с упреком:

— Зачем? — произнес он с таким искренним страданием, что впору было почувствовать угрызения совести, что я предпочла остаться в тепле и безопасности дома, а не проделала обратный путь под дождем и молниями.

— Зачем я осталась? — переспросила я. — Потому что я промокла и могла заболеть. Мастер Рейнар пожалел меня. А вам больше понравилось бы, если бы я сегодня слегла с воспалением легких?

— Бог мой! — перепугался Сморрет. — Конечно, нет! Но вы понимаете, что если об этом узнают — разразится скандал! Моя жена не может позволить себе…

— Я пока еще не ваша жена, — произнесла я очень спокойно. — И никогда ею не стану. Благодарю, что разрешили воспользоваться вашей коляской, дядя возместит все расходы.

Он захлопал глазами, и спросил изумленно:

— Зачем вы о коляске?.. Вы… отказываете мне?!

— Для вас это — огромная неожиданность, — отрезала я. — А теперь — простите. Я устала, мне надо отдохнуть.

— Устали после ночи в доме палача? — Элайдж стремительно сделал шаг вперед и схватил меня за локти. — Чем это вы там занимались, таким утомительным?

В одно мгновение галантный юноша превратился в настоящего дикаря. Он встряхнул меня, всё сильнее сжимая пальцы.

— Отпустите, мне больно, — потребовала я, стараясь сохранить самообладание.

— Виоль, вы же видите, я влюблен в вас… — начал он и еще сильнее меня встряхнул.

Я разозлилась мгновенно — и не смогла сдержать злости. Видимо, сказалось напряжение последних суток. Высвободив правую руку из цепких пальцев Сморрета, я влепила ему пощечину — с размаха, от всей души. Он сразу отпустил меня, схватившись за щеку и отступив на пару шагов.

— По-вашему, именно так доказывают свою любовь?! — в этот момент я его ненавидела, и он тоже смотрел на меня с ненавистью.

Потом опомнился, коротко поклонился, бормоча извинения, и ушел.

Прислонившись к шкафу, я закрыла лицо руками.

Даже если Сморрет разболтает о моей поездке к палачу по всему Сартену — это ничего не значит. Это ничего не значит! Меня не в чем упрекнуть… Почти… Я снова пережила мучительный стыд за свое вчерашнее поведение. Но мастер Рейнар — не Элайдж Сморрет. Он не упрекнул меня ни словом, не стал настаивать, не воспользовался моими страхом и отчаянием…

— Виоль? — в библиотеку заглянула тётушка. — Почему ты здесь? Дебора сказала, что фьер Сморрет уже ушел?

— Да, тётя, — сказала я, опуская руки и пряча их за спину. — Пришел… ушел… Он торопился.

— Жаль, я хотела с ним поговорить, — тётя расстроенно покачала головой. — Пойдем ужинать? Клод опять уснул, но дыхание ровное, и жара нет…

Она говорила о дяде всё время, пока мы ужинали, но я не мешала ей. Тётя говорила, а я думала о другом.

Откуда в доме палача фарфоровый сервиз? И дорогое вино?.. Если он не может ничего покупать — значит, крадет это всё? Или покупает в других городах, инкогнито? Или… забирает в качестве налога, натурой?.. А… с падших женщин он берет налоги серебром или…

Я гнала подобные мысли, и раз за разом повторяла себе, что не мое дело, как живет сартенский палач, но они снова возвращались, и я улетала в дом на холме, в рябиновую рощу. Палач прикасался ко мне, он поцеловал меня… Или поцелуй мне приснился?..

После ужина я отправилась бы в свою комнату, чтобы посумерничать в одиночестве, обдумать всё, что произошло, но тётя Аликс попросила провести с ней еще несколько часов.

— Не смогу уснуть, — призналась она. — Не передать, что я испытала в эту ночь. Когда я подумала, что могу потерять Клода…

Мы устроились в столовой, перенеся сюда кресла из гостиной, чтобы не беспокоить дядю. Тетя достала вязанье, но спицы так и лежали на ее коленях, а она погрузилась в воспоминания тридцатилетней давности, когда дядя Клод ухаживал за ней, а она сомневалась — принять его ухаживания или выбрать другого поклонника.

— С Клодом мы обменивались записками, оставляя их в дупле старого вяза, в парке. Теперь вяз уже срубили, но я до сих пор могу найти то место. Я гуляла там с моей матушкой, как мы сейчас гуляем с тобой, и всегда делала вид, что в туфлю попал камешек, и долго вытряхивала его, оперевшись о вяз. Стоило матушке отвернуться — я доставала записку от Клода, бросала свою, и мы шли себе дальше…

Я не мешала тёте предаваться воспоминаниям, понимая, что это отвлекало ее от тревожных мыслей. К тому же, мне было очень интересно слушать о днях ее молодости, когда все было совсем не так, как теперь… Кто сейчас обменивается записками? Молодые люди предпочитают смело подходить к понравившимся барышням, заговаривать, флиртовать. Фьер Сморрет подошел средь бела дня, в общественном месте, в парке. Подойти и заговорить не побоялся, а ехать в грозу ему показалось страшным. И когда узнал, что я отправилась звать на помощь палача — не бросился следом. Предпочел отсиживаться дома.

В столовую заглянула Дебора и сказала тихо и немного испуганно:

— Фьера Аликс, там пришел палач… хочет проведать фьера Клода…

Я вскочила, уронив пяльцы, и тут же смутилась, бросившись их поднимать. Правда, моего смущения никто не заметил, потому что тетя тоже вскочила, откладывая вязание.

— Согрей воды и принеси в гостиную! И побыстрее, Дебора! — распорядилась она уже на ходу. — Я сама провожу мастера к фьеру Клоду.

— Да, фьера! — служанка бросилась в кухню, а я вышла в коридор вслед за тетей.

Палач стоял у дверей — в маске, как обычно, с дорожной сумкой на ремне, через плечо.

— Добрый вечер, фьера… форката… — он сдержанно поклонился мне и тете, и я почувствовала, что краснею, хотя не было сказано ничего особенного — простая дань вежливости.

— Проходите, мастер, прошу вас, — тетя жестом предложила палачу пройти в гостиную. — Не разувайтесь, не стоит беспокоиться.

— Благодарю, но я привык так, — сказал он, уже снимая сапоги.

На нем были носки — вязаные, из светло-серой отпаренной шерсти, чтобы были мягче. Носки сидели точно по ноге, и я подумала, что вязались они по мерке, именно для палача. И кто же та женщина, которая заботится, чтобы у него ноги были всегда в тепле?..

Тетя проводила палача в гостиную, а я осталась в коридоре. Послышался слабый голос дяди Клода, уверявшего, что с ним все прекрасно, потом густой и низкий голос мастера Рейнара, который просил принести горячей воды и полотенце, и тетя заверила, что сейчас же обеспечит все в лучшем виде.

Запыхавшаяся Дебора промчалась мимо меня с кувшином горячей воды, а потом вылетела вон и побежала в прачечную, чтобы принести чистое полотенце.

Пока палач осматривал дядю, мы с тётушкой ждали под дверями, шепотом подбадривая друг друга и не смея даже присесть.

Наконец, мастер Рейнар вышел из гостиной и обратился к тете:

— Теперь никакой опасности для жизни нет, — говорил он очень спокойно, негромко, доставая из своей сумки мешочки с травами и передавая их тете, — фьера Клода может наблюдать лекарь, я больше не нужен. Давайте больному настой из трав — по столовой ложке каждого сбора залить чашкой кипятка, настаивать полчаса и теплым давать по три ложки в день, до еды. Это для того, чтобы предотвратить воспаление и жар. А чтобы кости быстрее срастались…

— Простите, мастер, — извинилась тетя, — разрешите, я все запишу? Боюсь забыть что-нибудь.

Он кивнул, встретился со мной взглядом и тут же отвел глаза.

— Дебора, быстро принеси бумагу и карандаш, — велела тетя.

— Пройдемте в столовую? — предложила я. — Там и записывать будет легче, и я сразу заварю чай. Или вы предпочтете кофе, мастер Рейнар?

Тетя посмотрела на меня, распахнув от удивления глаза, но ничего не сказала. Палач опустил голову, помедлил и ответил:

— Благодарю за приглашение, форката, но — нет. Вы недавно в нашем городе, не знаете всех законов. Я не имею права есть за одним столом с гражданами города и благородными господами.

— Это не закон, — сказала я пылко, не сводя с него глаз. — Это глупый обычай. И я не вижу ничего страшного в том, чтобы вы выпили чашку чая в нашем обществе.

— В самом деле, — поддержала меня тетя. — На улице снова моросит, а вам еще до дома добираться. Вы будете чай или кофе, мастер?

Палач колебался, и я спросила почти с вызовом:

— Надеюсь, наша компания вас не оскорбит?

— Вы еще и шутница, форката, — скупо улыбнулся он. — Я с удовольствием приму ваше приглашение. Это честь для меня.

— Чай или кофе? — спросила я быстро, уже готовая лететь в кухню за кипятком и заварником.

— Чай, если можно, — коротко сказал он.

Пока тетя записывала под диктовку, чем и как следует лечить дядю, я сама заварила чай, не допустив к этому делу Дебору, поставила перед палачом чашку на блюдце, придвинула сахарницу и молочник.

— …ещё давайте суп из говяжьей и свиной требухи, — говорил мастер Рейнар тёте. — Это поможет костям быстрее срастись. Давайте подогретое молоко, подмешивая в него толченую яичную скорлупу. Скорлупу перед этим вымыть, избавить от пленок, двадцать минут прокалить на огне, потом растереть в пыль, в ступке.

— Хотите лимонных пирожных или соленого печенья? — я указала на корзиночки с лакомствами.

— Нет, спасибо, достаточно чая, — ответил палач и взял чашку.

— Может, снимете маску? — предложила я.

— Думаю, не надо, — сказал он, делая глоток. — Чай очень вкусный. Еще раз благодарю.

Повисла неловкая пауза, и я лихорадочно соображала, о чем завести разговор, чтобы снять напряжение, но меня опередила тётя.

— Вы так помогли, мастер Рейнар, — сказала она искренне, — я очень вам признательна. Примите десять сольеров в качестве компенсации за ваши заботы…

— Не приму, — ответил палач и поставил чашку. Чашка осталась почти полной. — Не приму, фьера, — повторил он и быстро взглянул на меня. — О деньгах уговора не было. Еще раз спасибо за угощение, но мне пора. Не хочу добираться до дома в темноте.

Он попрощался с тетей, она снова начала благодарить его, а я стояла столбом, краснея всё больше и больше. «О деньгах уговора не было». Конечно, уговор был кое о чём другом…

— Что с тобой? — спросила тревожно тётя, когда дверь за палачом закрылась. — Ты здорова? Вся красная…

— Вполне здорова, — пробормотала я, но едва тётя зашла в кухню, чтобы распорядиться о супе с потрохами, как я схватила плащ, в котором вернулась утром домой, и бросилась за палачом.

Я догнала его возле самой конюшни. Двор был пуст, моросил дождь, но я только смахнула дождинки с лица. Палач услышал мои шаги, оглянулся и остановился, дожидаясь, пока я подбегу.

— Ваш плащ, — сказала я, задыхаясь.

Он молча забрал его, но продолжал стоять, ожидая, что я скажу ещё.

— Вы отказались от денег, мастер Рейнар, — заговорила я, пряча глаза, — Вы сказали… что уговора не было… но я… тогда я… когда я пришла в ваш дом…

— Я ничего от вас не требую, — прозвучало в ответ.

Палач говорил очень спокойно, и я осмелилась посмотреть на него. Разумеется, ничего, кроме блеска глаз и плотно сжатых губ не рассмотрела, но продолжала глядеть на человека в маске, как зачарованная.

— Прекрасно понимаю, что те ваши обещания ничего не значат, — продолжал палач. — Вы были напуганы, опасались за жизнь родственника, поэтому пообещали бы себя и дьяволу.

— Дьяволу — нет! — ответила я с возмущением.

— А я — еще хуже дьявола, — он улыбнулся уголками губ — вежливо, совсем невесело. — Поэтому будем считать, что вы ничего не говорили. Прощайте.

Но я не двинулась с места, снова смахнув дождевые капли с лица.

— Хотите спросить о чем-то еще? — подсказал палач.

— Хочу, — произнесла я через силу — гордость и любопытство боролись во мне, и любопытство победило. — Я видела на груди у дяди ожог в виде человеческой ладони… и у меня такой же…

— Да, я прикасался к вам, форката Виоль. Это было нужно, чтобы избежать жара. В ту ночь вы промокли, могли заболеть.

— Вы… вылечили меня?

Он пожал плечами:

— Жара не было.

— Вы можете лечить прикосновениями? — продолжала расспрашивать я. — Как королевские колдуны? — в тот момент я окончательно уверилась, что передо мной — один из самых благородных людей на всем белом свете. Мне стало стыдно и смешно за мои подозрения в отношении него. Конечно же, он мог прикоснуться ко мне только ради моего же блага, не имя умысла оскорбить или унизить.

— Колдуны не лечат, — говорил тем временем палач. — А у меня… да, есть некоторые способности. Но вовсе не колдовские. Еще раз прошу простить, что прикоснулся к вам.

— Вам не за что просить прощения, — сказала я горячо и схватила его за руку, пожимая. — Мы всегда будем благодарны за вашу помощь и доброту. И всегда будем вам должны.

Мимолетная улыбка тронула его губы и сразу же исчезла, будто ее и не было.

— Тогда поспешите вернуться в дом, — мягко посоветовал он. — Это будет лучшая благодарность. Не для того я вас лечил, чтобы вы простудились на следующий же день.

Он вдруг наклонился и поцеловал мне руку — не там, где целуют благородные фьеры, не тыльную сторону ладони, а самые кончики пальцев. Губы у него были твердыми и горячими, они прикоснулись к моей коже всего на мгновение, а потом палач кивнул мне и ушел. Через минуту он вывел из конюшни черного коня, вскочил в седло и проехал мимо меня, к воротам.

Я смотрела ему вслед, пока он не скрылся из виду, поглаживая руку, где еще чувствовала его поцелуй. На этот раз его прикосновение не оставило ожога на коже, но мне казалось, что прикосновение обожгло моё сердце.