9. Рождественский обед
Осень закончилась, и зима вступила в свои права. Снег лег в конце ноября — быстро и основательно. Дядя поправлялся, и хотя всё ещё держал руку на перевязи, уже поднялся на ноги и гулял по двору, присматривая, как идут дела в конюшне, или как расчищают дорожки и сбивают с них намерзший лед.
Фьер Сморрет больше не встречался нам с тетей на прогулках и не наносил визитов, но я об этом не жалела. С началом декабря открылся зимний сезон, когда начали устраивать шумные приемы, балы и маскарады. Лилиана задалась целью познакомить меня со всеми знатными семьями Сартена, и за вечер мы могли посетить по два-три бала, да еще заглянуть в театр, чтобы послушать финальную арию (а больше для того, чтобы показать себя в ложе, в шикарных туалетах). Тетушка проявила невероятную щедрость, и к началу сезона я была одета, как с картинки. Тетя и Лилиана придирчиво рассматривали мои наряды перед каждым выездом в гости, и я чувствовала себя куклой-манекеном, которую поворачивают из стороны в сторону, проверяя — ровно ли легли складки платья, красиво ли лежат кисти шарфа.
Но я покривила бы душой, если бы сказала, что всё это мне не нравилось — красивые туалеты, выезды на балы и в театр, прогулки в санях, катание на коньках на центральной площади Сартена, и — что скрывать? — ухаживания молодых людей.
То один из них, то другой появлялись нашем доме — «справиться о здоровье фьера Клода». Дядюшка немедленно усаживался в кресло, тетя укрывала его клетчатым пледом, меня отправляли принести чаю или кофе, или вина с печеньем, и, стоя в коридоре, я прыскала в кулак, слушая, как дядя категорично заявлял на робкие просьбы посетителя: «Помилуйте, благородный фьер! Дождитесь хотя бы весны, дайте моей племяннице оглядеться в огромном городе. Да и мне хотелось бы танцевать на ее свадьбе, а не сидеть в инвалидном кресле. Нет-нет, все разговоры о помолвке мы откладываем до мая. До мая — и ни днем раньше!».
— Нельзя соглашаться на первое же предложение, — объясняла мне Лилиана, делая строгое лицо. — Если, конечно же, это не предложение от принца крови. Но нашему принцу всего пять лет, так что придется тебе, сестренка, подобрать кого попроще. Будь мила со всеми, никого не отталкивай, чем больше поклонников — тем крепче наши женские сети!
Казней в Сартене не было, но пару раз, когда я шла вместе со своими новыми подругами — форкатой Анной Сегюр и форкатой Лиз Тюренн, на рынок за сладостями или в булочную за бриошами, я видела, как проезжает палач — на черном жеребце, в меховой волчьей куртке и шапке, и в неизменной маске.
Всякий раз я останавливалась и кланялась ему, не обращая внимания на удивленные взгляды подруг. Он отвечал мне коротким кивком, но мы никогда не заговаривали.
— Вы не боитесь его, Виоль? — спросила однажды Анна. — Он такой страшный…
— Он кажется таким, — поправила я ее, — потому что носит маску. Но для меня это неважно. Мастер Рейнар помог нашей семье, и пока жива, я буду кланяться ему в знак благодарности.
Но если я редко видела палача наяву, это не значит, что перестала думать о нем. Наоборот, мысли о мастере Рейнаре посещали меня все чаще и чаще, и стали уже чем-то вроде болезни. Я видела его в каждом сне — он приходил ко мне, склонялся над кроватью, осторожно открывал рубашку на моей груди и целовал в губы. Часто мне снилось, что я снимаю с него маску, но всякий раз просыпалась прежде, чем видела его лицо. Порой во сне я приходила к нему, и он открывал двери, пропуская меня в дом, а иногда я сидела на берегу реки, а палач выходил из воды — совершенно голый, и вспоминая днем подобные сны я краснела до ушей, старательно отворачиваясь, чтобы не заметили тётя или сестра.
Из окон нашего дома не было видно рябинового холма, но я могла разглядеть крышу дома палача, когда прогуливалась с тётей возле пруда у городской стены.
Перед Рождеством мы с тётей все дни проводили в кухне — готовили ромовые пудинги, имбирные пряники и ванильные полумесяцы, жарили кровяную колбасу и пекли пшеничный праздничный хлеб — круглый, караваем, по-старинке.
Меня радовали эти предпраздничные заботы, и все казалось сказочным, удивительно милым, и хотелось дарить радость всем.
Поэтому после полуночной службы в Сочельник, когда мы с тетей вернулись домой под утро, и тетя легла отдыхать, я сложила в корзину рождественский пудинг с цукатами и изюмом, кружок кровяной колбасы, головку сливочного сыра, жареную курицу, фаршированную печенью, круглую пшеничную булку и кулек с печеньем и пряниками, и, никому ничего не сказав, отправилась за город.
Можно было нанять сани и не идти до холма пешком, но я не хотела, чтобы кто-то знал, куда я отправилась. Я не сказала тёте, и не собиралась посвящать в свои намерения никого другого. К тому же, погода была чудесной — ясной, солнечной, снег похрустывал при каждом шаге, но было совсем не холодно. Я закуталась в платок и побрела по накатанной дороге.
До рябинового холма я добралась за час и совсем не устала. Наоборот, мне казалось, что ноги несут меня сами. И даже узкая тропка, ведущая от основной дороги на вершину холма, не испугала меня. Было видно, что дорожку расчищали, но накануне валил снег, и я утопала в нем по щиколотку.
Я устала, но сил прибавилось, когда я увидела дом палача.
Мне пришлось несколько раз глубоко вздохнуть, чтобы успокоить колотящееся сердце, и только потом я постучала в тяжелую дубовую дверь.
А вдруг мастера Рейнара нет дома?..
Но я не успела испугаться этого, потому что дверь распахнулась, и сердце мое заколотилось еще быстрее, чем когда я поднималась на холм.
На пороге стоял палач — в маске, в белой шелковой рубашке и стеганом бархатном жилете поверх. Он распахнул двери, взглянул на меня и медленно отступил, пропуская в дом.
— Что-то случилось, форката Виоль? — спросил палач, и от одного его голоса по телу прокатились огненные волны.
— Ничего не случилось, — сказала я, старательно стуча каблуками, чтобы сбить снег, и делала это гораздо дольше, чем требовалось, скрывая смущение. — Я пришла поздравить вас с Рождеством, мастер Рейнар. И принесла вам подарки, — я старалась говорить беззаботно и весело, и протянула ему корзину, но он не тропился брать ее.
И зачем-то уточнил:
— Вы пришли сюда одна, пешком, чтобы поздравить меня?
— А что вас удивляет? — спросила я. — Праздник — он для всех. А я почему-то подумала, что вам вряд ли принесут сладкий пудинг сегодня.
Он, наконец, взял корзину, и опустил голову — мне показалось, скрывал улыбку.
— Да, вы правы, форката Виоль. Рождественским пудингом меня никто баловать не собирался. Пройдите к камину? Согрейтесь… прежде, чем отправитесь обратно.
— Очень любезно с вашей стороны, — ответила я, развязывая платок. — Но если у вас нет гостей, я не отказалась бы и пообедать с вами.
Возникла долгая пауза, и я успела передумать тысячу думушек за эти секунды. Он посчитал, что я слишком навязчива. Ему не нравится, что я пришла. У него гости, и я не вовремя. У него женщина, а я…
— Признаться, не смел о таком и просить, — сказал палач. — Но если вы согласитесь — я буду счастлив.
— Так и быть, осчастливлю вас, — неловко пошутила я, снимая шубу. — Пойдемте к камину, я поджарю кровяную колбасу, а заодно и согреюсь. Все-таки не май месяц на дворе.
— Хорошо, — он указал в сторону комнаты, где, как я уже знала, находилась столовая.
Я принялась снимать сапоги, присев на скамейку возле входа.
— Не разувайтесь, форката, — остановил меня палач.
— Но я так привыкла, — ответила я ему с улыбкой. — К тому же, грешно ходить в сапогах по вашим прекрасным коврам.
Он промолчал, и я в одних чулках прошла в столовую, растирая озябшие руки.
Камин не горел, но палач поставил на стол корзину и в два счета развел огонь. Я встала на колени перед камином и положила на решетку колбасу, вооружившись длинной серебряной вилкой, которую достала из буфета. Решетка и вилка сияли, и было ясно, что пользовались ими крайне редко. Если когда-нибудь пользовались.
— Подайте большое блюдо, — попросила я палача, который наблюдал за мной, будто я была феей, ненароком заглянувшей к нему, чтобы рассказать, где спрятан клад в тысячу золотых сольеров. — Вон то, с оленями, подойдет.
Он достал блюдо и принес мне — молча, ужасно смущая меня своим молчанием.
— Колбаса сделана с сахарным салом, — говорила я, поджаривая не только колбасу, но и свои щеки заодно. — Оно от молодой свиньи — белое, нежное, сахар да и только! Попробуете — и оно растает во рту!
— Тогда я приготовлю глинтвейн, — сказал он. — У меня есть сухое красное вино, вам понравится.
— Но форкатам не полагается пить вино, — возразила я, оглядываясь на него через плечо.
Палач достал медную кастрюльку, сделанную в виде корзины, оплетенной виноградной лозой, и бутылку вина, бросил специи и встал на колени возле камина, рядом со мной.
— Мы никому об этом не расскажем, — произнес он тихо, как говорил, когда нес меня на руках в постель.
— Рассчитываю на ваше молчание, — сказала я очень серьезно и торжественно, а потом рассмеялась.
Потому что это было удивительно и радостно — вот так стоять на коленях возле камина, плечом к плечу, готовить рождественские вкусности и смотреть друг другу в глаза. Я ощутила удивительное спокойствие и умиротворение, как бывало давно, в детстве, в родительском доме. Странно, что это чувство я испытала не в доме моего дяди, а в доме палача…
Палач отвернулся так быстро, что я решила, что вино в котелке закипело, и его пора снимать с огня. Но оно только начало нагреваться, распространяя дивные ароматы пряностей.
Мастер Рейнар добавил в вино мед, и вдруг спросил:
— Как вам в Сартене, форката Виоль? Нравится?
— Здесь весело, — сказала я, обрадованная, что появилась тема для разговора. — Все такие милые, добрые, началась зима — и почти каждый день праздники. На прошлой неделе мы катались на коньках, и был фейерверк, а фьера Монтес устроила в своем саду настоящую войну — взятие снежной крепости. И еще театр… — я умолкла, сообразив, что палачу, который не смеет даже появиться в городе без причины, вряд ли приятно слушать, как веселятся горожане. — Имейте в виду, — сказала я твердо, — все эти запреты и обычаи в отношении вас — пережитки прошлого. И я очень надеюсь, что в ближайшее время вы придете к нам в гости. Тетя и дядя будут очень рады. Вы придете?
— Колбаса горит, — он не ответил на мой вопрос, я бросилась спасать колбасу, которая уже опасно подрумянилась с одного бока, а палач снова спросил: — Говорят, ваш дядя отказал уже девятнадцати благородным фьерам, просившим вашей руки?
— Отказал, — сказала я нарочито равнодушно.
— Почему?
— Они мне не нравились.
— Хороший ответ, — пробормотал он, помешивая глинтвейн бронзовым черпачком. — А фьер Сморрет был в числе этих девятнадцати?
Я покосилась на него, пытаясь понять, чем вызван такой вопрос.
— Фьеру Сморрету было отказано особо. А почему вы спросили именно о нем?
— Колбаса горит, — ответил он, снял с огня глинтвейн и отошел к столу.
Колбаса ничуть не горела, это он зря сказал. Я благополучно дожарила ее и выложила на блюдо. Потом немного подогрела курицу и на минутку положила на решетку сыр и хлеб, смочив его водой — чтобы оттаяли и стали мягкими.
Получился настоящий праздничный стол — угощение было разложено на фарфоровых тарелках, салфетки были из алого льна, а кружки для глинтвейна — хрустальные, на толстеньких коротких ножках, с фигурными ручками.
Не хватало только букетика из хвойных веток и падуба, но я не стала просить об этом хозяина дома, чтобы не утруждать. А если честно, мне не хотелось расставаться с мастером даже на пару минут, когда все было так уютно, красиво, вкусно.
Он пододвинул кресло, предлагая мне сесть во главе стола, а сам сел напротив, сложив руки на коленях и не делая попытки взять что-то с блюда.
— Ведете себя, будто не дома, — поругала я его и положила ему на тарелку кусок дымящейся колбасы и поджаристую курицу. Отрезала ломоть хлеба и пододвинула сыр, чтобы отломил кусочек себе по вкусу. — Попробуйте, мастер Рейнар… Я сама это делала, вам понравится.
— Если делали вы, — ответил он и взял нож и вилку, — то точно понравится.
Я с улыбкой наблюдала, как он пробует колбасу, отрезает куриную ножку, и тоже взяла курицу и хлеб, и подула на обжигающе горячий глинтвейн. Напиток пах корицей, анисом, лимонной корочкой и еще чем-то необыкновенным.
— Вы не брезгуете сидеть с палачом за одним столом, — сказал мастер Рейнар, откладывая вилку и испытующе глядя на меня, — не боитесь приветствовать его. Вам все равно, что скажут люди?
— А что они могут сказать? — пожала я плечами. — Что я умею быть благодарной? За то, что вы сделали для нас, мы все благодарны вам.
— И ваши родственники тоже? Они знают, что вы здесь?
Я на секунду замялась и сказала:
— Признаться, я не предупредила тетю и дядю, что иду к вам. Но я уверена, они горячо поддержали бы мое решение.
— Тогда почему вы им ничего не сказали, форката Виоль?
Мне нравилось, как он произносил мое имя — как будто перекатывал льдинки на языке. Ни у кого так мило не получалось называть меня — Виоль. Я не ответила ему и сделала глоток вина с пряностями. Это было похоже на огненный поток из моих грёз — как будто жидкое пламя протекло по языку, в гортань и согрело сердце. По всему телу побежали горячие волны, и я сделала еще глоток. Тем более что это избавляло меня от необходимости отвечать.
Палач разгадал мою хитрость и ответил за меня:
— Вы промолчали, потому что сами понимаете, что поступили неразумно.
Сейчас он будет читать мне нотацию, как опасно и постыдно девушке приходить в дом к одинокому мужчине. Нотация в стиле Лилианы — что положено, а что не положено юной особе. Но палач ничего больше не сказал, а скрестил руки на груди и опустил голову, будто задумавшись.
Отпив еще глоток огненного глинтвейна, я внезапно ощутила себя смелой и отчаянной. Монжеро всегда честны. И зачем мне отступать от наших семейных правил?
— Я не сказала потому, — произнесла я дерзко, — что тогда тетя пошла бы со мной. Она не отпустила бы меня одну. А я хотела пойти именно одна.
Палач медленно поднял голову, посмотрев на меня.
— Я хотела увидеть вас, — сказала я просто. Потому что все и в самом деле было очень просто. — Хотела увидеть, поговорить.
— Вот — увидели, поговорили, — он поднялся из-за стола и подошел к окну, хотя в стекло ничего не возможно было разглядеть — оно до самого верха было покрыто морозными узорами.
Мне показалось, он взволнован. Но понять это наверняка мешала маска — ах, зачем эта маска?! Неужели, он всегда в ней?
— Почему вы не снимаете маску, мастер Рейнар? — спросила я.
— А что об это говорят в Сартене?
— Говорят, что у вас звериное лицо.
— Так и есть, — ответил он быстро. Слишком быстро.
— Я этому не верю, — ответила я, презрительно взмахнув рукой и чуть не сбив кружку. — Я вижу человеческий подбородок, у вас красивый овал лица, и губы…
— Что с моими губами? — он резко обернулся, взглянув мне прямо в глаза.
Теперь огненная река бушевала не только в моей душе — она охватила мое сердце, она заполнила все вокруг. Я видела, как блестят под маской темные глаза — блестят жадно, опасно, но этот блеск не пугал меня. И даже если бы палач подошел ко мне и схватил за локти, как это сделал Элайдж Сморрет, я не возмутилась бы, не испугалась, и не стала вырываться…
— Так что с моими губами? — повторил палач.
Я мотнула головой, прогоняя огненный туман, но он не исчез, а лишь заклубился еще сильнее, подстегивая меня, подталкивая на необдуманные слова и поступки.
— У вас… человеческие губы, — сказала я, хотя сначала хотела сказать «красивые». — И человеческие глаза. Я не верю сплетням.
— Вы не боитесь меня? — палач повернулся ко мне лицом, словно предлагая разглядеть его всего — от макушки до пяток. — Я не кажусь вам омерзительным?
— Нет, — искренне удивилась я. — С чего бы? Пусть я не видела вашего лица, вы кажетесь мне одним из самых лучших людей на свете. И я не боюсь вас, потому что вы не сделали мне ничего плохого, и не сделаете — я в этом уверена. И… вы просто нравитесь мне. Когда я смотрю на вас, мне хочется смотреть на вас все дольше, и когда вас нет рядом, я скучаю. О! Я пьяна и сказала что-то лишнее, — я прыснула и уронила со стола вилку, задев её локтем. — Теперь вы будете смеяться надо мной…
Но палач смотрел на меня, и губы его не тронула даже тень улыбки.
— Нет, не буду, — сказал он очень серьезно. — Продолжайте. Хотя странно, что вы опьянели от нескольких глотков.
— Мне самой это странно, — призналась я. — Но только мне не с чем сравнивать. Я никогда раньше не пила вина. За исключением того раза, когда вы меня напоили… когда отнесли в постель…
— В постель, — повторил он и сложил руки в уже знакомом мне жесте — соединив ладони и коснувшись кончиками пальцев подбородка. — Вы помните об этом?
— Вспоминаю об этом постоянно, — заверила я его.
— Вот как… — пробормотал он.
— На самом деле, я не понимаю, почему все время думаю о вас, — продолжала я доверительно. — Сначала я решила, что все дело в вашей маске, но теперь кажется, что маска ни при чем. Во сне вы были без маски, но меня все равно тянуло к вам…
— Я вам приснился? — спросил он, обманчиво-мягко.
— О, и не один раз. Вы приходите ко мне так часто, что… — тут я осеклась.
— Прошу, продолжайте, — тихо попросил палач.
— Не будет ли это… нескромным… — залепетала я, чувствуя, что язык плохо слушается. — Фу, конечно будет… — я засмеялась, а потом вздохнула и поставила локоть на стол, подперев голову. Благородной форкате так делать ни в коем случае не полагалось, но я сделала. Ругайте меня, кто хочет.
Только палач не стал ругать и будто бы не заметил, что я нарушила этикет. А может, ему это было безразлично.
— Не беспокойтесь, — сказал он, подошел и переставил мою кружку с глинтвейном так, что я не могла до нее дотянуться, — всё, что вы скажете, не выйдет за пределы этого дома. А мне надо это услышать. Пусть это будет вашим мне подарком на рождество. Хорошо, Виоль?
Он назвал меня по имени, и это было настоящим блаженством.
— Расскажу, — пообещала я, испытывая самый упоительный восторг, — если снова позовете меня по имени. Мне очень нравится, как вы произносите мое имя.
— Виоль, — тут же сказал он. — Виоль… Я готов хоть сто, хоть тысячу раз произнести ваше имя.
— Пока достаточно, — с улыбкой остановила я его. — Теперь слушайте. Вы всегда приходите ко мне во сне вместе с огненной рекой…
— Огненной рекой? — повторил он недоуменно.
— Да. Не перебивайте, или я собьюсь, — строго сказала я ему, и он сразу замолчал. — Она всегда течет там, где есть вы. Стоит вам мне присниться — и река захлестывает меня с головой, и несет куда-то… Но не от вас. Нет, вы всегда остаетесь рядом. Первый раз мне приснилось, что вы пытали меня у позорного столба, на площади, но это был страшный сон… Он мне не понравился. Зато потом вы не пугали меня. Однажды я увидела вас выходящим из реки, как тогда, в лесу. Я сидела на берегу, а вы вышли из воды… И вы были точно такой же, как тогда, но… не совсем такой…
— Без маски? — не удержался он.
— И без всего остального, — подтвердила я. — И я была взволнована, но не убежала, а продолжала сидеть. Вы подошли ко мне совсем близко… Так близко, что я услышала ваше дыхание…
Мастер Рейнар с присвистом втянул воздух и сделал глоток из моей кружки с глинтвейном.
— А потом вы прикоснулись ко мне, — продолжала я, полностью захваченная воспоминаниями о волшебных снах, — очень нежно, и мне тоже хотелось к вам прикоснуться…
— Прикоснулись? — палач встал на колено перед камином, взял кочергу и принялся ворошить поленья.
Теперь мне были видны только его затылок и краешек маски, а мне хотелось видеть его лицо. Без маски.
— Прикоснулась, — призналась я, — но сон сразу закончился. Было очень обидно.
— Мне повезло, — пробормотал он.
— Что? — я не поняла, почему ему повезло из-за того, что мой сон прервался.
— Это всё? — спросил палач, не ответив мне. — Или было еще что-то?
— Было. Еще мне снилось, как вы несете меня в постель, как расстегиваете на мне рубашку… И я чувствую тепло вашей руки, вот здесь… — я приложила ладонь к груди.
Палач быстро оглянулся и снова уставился в огонь.
— А потом вы… — я замялась, не зная — рассказывать ли сон до конца, но потом решилась, — а потом вы поцеловали меня. И это было чудесно.
Мне показалось, что мастер Рейнар простонал сквозь зубы, и этот стон вернул меня из страны сновидений в мир людей.
— Что с вами? — спросила я встревожено. — Вам плохо?
— Нет, но теперь — уходите, — сказал он
Наверное, действие глинтвейна закончилось, потому что мне стало холодно. В голове было пусто, как в медном котелке, и я с ужасающей реальностью поняла, что наговорила слишком много лишнего.
— Почему я должна уйти? — спросила я шепотом.
— Потому что вам надо вернуться домой до начала сумерек, — ответил он, не глядя на меня и вороша кочергой в камине, хотя поленья и так горели дружно.
— Только поэтому?
Он замер, потом вздохнул, откладывая кочергу, и обернулся ко мне вполоборота.
— Не только поэтому, форката.
— Какая же еще причина?
— Потому что до этого дня мне никогда не было трудно держаться подальше от женщин, — произнес он негромко, но очень четко.
— А вы держитесь от них подальше?
Тут он посмотрел на меня:
— Вы испытываете мое терпение?
— Нет, — поспешно заверила я его. — Просто интересуюсь.
— Зачем плодить такую кровь, как у меня? — ответил он без обиняков.
На это мне нечего было возразить, но я набралась смелости и спросила еще кое о чем. О том, что мучило меня уже давно:
— Говорят, вы не только берете налог с проституток, но еще и… принимаете уплату натурой…
— Говорят, что я сплю с проститутками? — он впервые усмехнулся. — Чтобы через год-два сдохнуть от заразной болезни? Или прятать отвалившийся нос под серебряной маской, как делают многие господа?
Помимо воли, я уставилась на его маску, и это окончательно его рассмешило.
— Мой нос на месте, — произнес он весело. — Хотите проверить?
— Да, — прошептала я с придыханием.
Он поднялся и подошел ко мне, и я тоже встала ему навстречу. Сейчас он снимет маску, и я увижу…
— Закройте глаза и ни в коем случае не открывайте, — сказал он уже без тени улыбки. — Обещаете?
Я кивнула и послушно закрыла глаза.
Сначала я услышала шорох, потом тихий стук — будто что-то положили на стол, а потом палач взял меня за руку и подвел мою ладонь к своему лицу.
Он, действительно, снял маску. Я коснулась его подбородка, щеки, и нос был на месте — прямой, с крепкими ноздрями. Я не удержалась и погладила мастера Рейнара по щеке.
Как в моем сне, я слышала дыхание палача — прерывистое, тяжелое, и это взволновало меня сильнее любого сновидения.
— Можно я открою глаза? — спросила я тихо.
— Нет, — он сказал, как отрезал, и отошел от меня. — Теперь можно.
Я открыла глаза и увидела, что он уже в маске, завязывает кожаные тесемки на затылке.
— Вам пора, форката, — напомнил палач, и я только покорно кивнула. — Придется вам пройтись пешком, я отдал коня на зиму в деревню, мне нечем кормить его зимой.
— Это не страшно. Именно так я и пришла сюда.
— И я проводил бы вас до ворот города, — продолжал он, — но вас не похвалят за это.
— Не надо провожать, я и сама…
— Провожу вас до поворота и буду смотреть, пока вы не войдете в город, — перебил он. — Так буду спокоен, что с вами ничего не случилось.
Надев шубу, повязав платок и повесив пустую корзину на сгиб руки, я смотрела, как одевается палач, натягивая полушубок, шапку, обувая войлочные сапоги. Движения его были резкими, и он избегал встречаться со мной взглядом.
— Я рассердила вас, — произнесла я с раскаянием.
— Нет, не рассердили, — он покачал головой. — Я счастлив, что вы пришли ко мне, форката Виоль. Но больше не совершайте подобных безумств.
— Все же вы недовольны. Прошу прощения за нескромные вопросы. Мне не следует спрашивать вас о таком личном, но… — я замолчала, закусив губу.
— Вы можете спрашивать меня обо всем, о чем вам захочется узнать, — сказал палач, надевая рукавицы.
— Есть ли у вас, — начала я, подбирая слова, — есть ли кто-то… какая-то женщина, которая…
Палач избавил меня от мучений и сказал:
— Хотите знать, есть ли у меня любовница? Нет.
— Правда?.. — спросила я тоненько, и не узнала своего голоса.
Палач усмехнулся, застегивая кожаный пояс поверх полушубка. К поясу крепился охотничий нож в кожаных ножнах:
— Но вряд ли вы поверите. Вам же, наверняка, рассказали, что Сартенский палач ненасытен в своей животной страсти.
Я невольно покраснела, и мастер Рейнар рассмеялся:
— Значит, угадал.
Только смех его был невеселым.
Мы вышли из дома и пошли вниз по холму. Я проваливалась в сугробы через шаг, и палач забрал у меня корзину и всякий раз предлагал мне руку. Я опиралась на его локоть и думала, что нет крепче и надежнее поддержки.
- Я не верю тому, что говорят, — сказала я, когда мы почти добрались до подножья холма. — Про животные страсти — тем более. Вы кажетесь мне человеком, который знает, что такое добро, а что зло, и строго придерживается законов.
— Возможно, вам это просто кажется, — ответил он.
Дальше мы шли молча, и палач проводил меня до поворота дороги, откуда были видны городские ворота. Я взяла корзину и пошла дальше одна. Но когда оглядывалась — неизменно видела, что сартенский палач стоит на пороге и смотрит мне вслед.