8.4

Но, в конце концов, бродить по саду, разговаривая с растительностью, это еще не преступление. А вот вчерашнее он мне точно припомнит! Сильно сомневаюсь, что его мужское самолюбие так запросто забудет про внезапного Пипидастра.

Но вопреки моим ожиданиям Орвил начал не с гневных воплей «Изменница!», а вполне себе спокойно произнес:

— Тиверданская милея.

Так. Что это значит и какое отношение имеет к любвеобильности Листерии?..

Но он и сам все так же спокойно продолжал:

— Моя мать очень любила цветы, и росток этого отец привез из Тивердана. Причем, вез с такими ухищрениями, что уже сам факт можно считать подвигом, ведь этот цветок крайне капризен и прихотлив. Надежды на то, что сможет расти у нас, в совсем ином климате почти не было, но мама смогла выходить росток, и тот цвел чудесными цветами. И при ее жизни, и даже какое-то время после смерти, — Орвил резко замолчал.

Но вряд ли из-за того, что о смерти родного человека говорить было слишком для него больно. В голосе больше промелькнула досада и даже нотки чувства вины. Словно на самом деле он понятия не имел, что было с цветком после, и даже чувствует свою ответственность за это.

Хотя вот тоже не понимаю. Орвил же унаследовал это родовое поместье сразу же, если верить леди Эстер, так в чем тогда проблема? Но, может, настоящая Листерия очень даже в курсе, так что мне не стоит рисковать с подобными вопросами.

И тут меня как дернуло! Резко пропустив стадию «подумать» и уцепившись за сомнительное убеждение, что мой псевомуж разбирается в местной флоре, я достала из кармашка на платье серебряный листок.

— Ты случайно не знаешь что это?

Он аж в лице изменился. Уже одним своим видом подтверждая, что не только знает, но и изумлен немало, раз даже его хваленое самообладание подвело.

— Откуда это у тебя? — спросил таким тоном, словно даже появление вчерашнего Пипидастра было менее неожиданным, чем этот несчастный листочек.

— Нашла, — ответила я чистосердечно. Уже раз двадцать пожалела о своей импульсивности!

Орвил взял у меня лист, внимательно осмотрел со всех сторон.

— Хм…

— Хм и все? — не выдержала я, нервно закусила губу. Раз уж я так опростоволосилась, так пусть хоть какие-нибудь объяснения в ответ на свою глупость получу!

— Серебряные прииски в Бейлоре. Те самые, которыми издревле владеет мой род. Единственные в мире, где добывается темная сталь, — задумчиво начал он.

И спасибо этой задумчивости! Ведь наверняка исключительно благодаря ей, он как-то упустил, что настоящая Листерия наверняка должна это знать!

А Орвил продолжал:

— Так называемые «серебряные» жилы, которыми пронизаны Бейлорские скалы — это все, что осталось от Великого Древа. По сути, это его корни. Осколки которых мы и добываем, превращая в редчайшую драгоценную темную сталь. А по преданиям, когда это Древо существовало, его листья и славились серебром. Отсюда и название приисков — серебряные. Но, как ты понимаешь, самого Древа давно уже нет, исчезло еще во времена Забытых. И отсюда совершенно невероятно, как ты могла найти его листок. Причем на ювелирную поделку он никак не походит.

Да мне ли не знать! Я же отчетливо чувствую в нем жизненную силу именно живого листочка от вполне себе живого дерева!

И тут, внимание знатоки, вопрос: откуда же он тогда? Нет, я могу допустить, что Листерия где-то такой достала и, быть может, как раз таки это связано с той реликвией Забытых, что мы ищем. Но второй листочек сам собой появился у меня в руке!

Нет, я уже совершенно ничего не понимаю…

— Последний сохранившийся лист Великого Древа хранится в Бейлоре, в нашем особняке при приисках. Но он весьма пожухлый. Можем, кстати, съездить туда и сравнить с твоей находкой.

Он так запросто это предложил, что я на мгновения даже родную (точнее иномирскую, конечно) речь забыла.

Выдала растерянно первое, что всплыло в памяти из объяснений леди Эстер:

— Так разве эти прииски не принадлежат сейчас твоему гадскому негодяю брату, который вероломно отобрал их у тебя, наплевав на предсмертные заветы вашего отца?