15

Сейчас.

Свет от прожектора жжет глаза. Еще слезы. Часто моргаю, осторожно касаюсь пальцами уголков глаз. Слышу тихий гул, но не понимаю слов. Мне жутко хочется пить. Протягиваю руку к стакану с водой. Рука дрожит, дрожит стакан. Кажется, сейчас рекламная пауза. Неужели я смогу за час все рассказать? Как понять, что важно, а что шелуха? Когда ранее я думала над тем, что выделить, а что опустить, не могла определиться. Сейчас, рассказав начало своей истории, опустив для зрителей некоторые личные моменты, я поняла, что и, главное, как рассказать остальное. Без лишней шелухи, лишних слов. Четко и по делу.

— Татьяна Андреевна, — вздрагиваю и оборачиваюсь на голос. Возле моего кресла стоит Артем, личный пресс-секретарь мужа. Сердце подскакивает к горлу, я в панике оглядываюсь по сторонам, ища глазами до боли знакомый силуэт. С одной стороны, я радуюсь, если муж окажется в студии. Значит услышал, значит готов выслушать меня, пусть и вдали от посторонних глаз и ушей. С другой, боялась. Возможно, этот монолог отдалил нас еще дальше друг друга.

— Артем? — смотрю с надеждой в глаза парню, уговаривая себя не расстраиваться, если надежды не оправдаются.

— Его здесь нет, — угадывает Артем молчаливый мой второй вопрос. Я расстраиваюсь. Я понимаю, что это вполне ожидаемо, но душа рвалась на части от боли, от бессилия, от мысли, что зря… зря я понадеялась. Нет в нем ничего ко мне. Ничего… И в этом крахе виновата прежде всего я сама, что не сумела сберечь его доверие к себе.

— Мне можно будет до конца все рассказать? — смотрю на руки, они холодные.

— Не рекомендуется. Если вам хочется раскрыть душу, то завтра же найдут хорошего специалиста.

— Мне не нужен психиатр! — нервно передергиваю плечами, вставая с кресла. Эфир окончен. Мне только что мягко намекнули в завуалированной форме, чего мне ждать, если ослушаюсь.

— Татьяна Андреевна, — Богдан Олегович встает у меня на пути, смотрит за спину и понимает все без лишних объяснений. Отступает в сторону, теребит в руках планшет с бумагами.

— Извините, — чувствую себя все же виноватой, что сейчас этому человеку из-за меня влетит по полной программе. Богдан Олегович понимающе улыбается, моргает глазами, давая понять, что за него не стоит сильно переживать.

Меня вновь сопровождает толпа народа. Я уже не смотрю по сторонам, иду туда, куда ведет Артем. Он через множество коридоров выводит к выходу, где меня ожидал охранник с пальто. Надеваю его, не застегивая, только придерживаю ворот возле горла.

На улице холодно. Торопливо иду к эскорту ожидавших машин. Никто из службы безопасности услужливо не распахивает дверку, смотря себе под ноги, сама ее открываю и сажусь в салон.

— Интересно, чего ты хотела достигнуть, выставляя свою личную жизнь на публику? — испуганно дергаюсь к двери, едва дыша.

— Игорь? — не верю, что он передо мною. Он и не должен быть сейчас здесь в этой время. Он мог находиться где угодно, но только не в Москве.

— Что такое, Таня? Испугалась? — он смотрит на меня своими пронзительными серыми глазами, которые скользят по мне, как клинок ножа, холодят кожу.

— Просто не ожидала тебя увидеть, — запахиваюсь в пальто, трясущимся руками пытаюсь застегнуться. Пуговицы не попадают в петли, волнение зашкаливает на десять баллов по десятибалльной шкале. Я задыхаюсь, когда в ноздри ударяет его запах, запах сводящий меня с ума, лишающий воли и мозгов. Да, мозгов, если бы они у меня были, никогда бы не совершила ошибки, за которые до сих пор расплачиваюсь.

— Мимо проезжал, тут время свободное оказалось, — он разводит мои озябшие руки в стороны и не спеша сам застегивает пальто. — Руки совсем холодные. Ты мне так и не ответила, чего ты хотела добиться, выставляя на всеобщее обозрение мою, свою, Лешкину жизнь? Сейчас все СМИ полезут капаться в нашем грязном белье, им дай только повод. Ты даже не подумала о детях, как это может на них отразиться. Ты, Таня, как была эгоисткой, так ею и осталась. Не важно, как будет другим, главное, чтобы тебе было хорошо!

— Неправда! — мы скрещиваемся взглядами. Его серые обжигают меня, как раскаленные угли, вызывая дрожь во всем теле. — Неправда…

— Неправда? — усмехается, презрительно кривя губы. — А где правда, Таня? Хочешь исповедоваться? Так вроде с этим идут к батюшке, а не в студию. Ты можешь вернуться, продолжить свой рассказ, глядишь и определишься, конце концов, кого любишь, а кого типа любишь! — открывает дверку, кивает мне, разрешая вернуться назад и вновь сесть перед камерами.

— Я…

— Иди, Таня, — голос уставший, трет глаза, кажется, что разговор со мною отнял у него последние силы. Я бы могла протянуть руку и погладить его по голове, провести ладонью по лбу, разгладив морщины и нахмуренные брови. Я бы могла прижаться к нему, улыбнуться, рассказать какую-нибудь чушь, заставить перестать думать о делах. Я бы могла его просто любить…

Я возвращаюсь в студию.

***

В прошлом.

— Свобода смотрит в синеву. Окно открыто. Воздух резок. За желто-красную листву уходит месяца отрезок, — с чувством выпаливает дочь, замерев на выходе из ворота сада, потом бежит вперед, перепрыгивает через лужу, хохочет, когда из-под ног в разные стороны летят брызги.

— Катя! — строго одергиваю дочь, — Надо лужу обходить, а не перепрыгивать.

— Это так скучно, когда звучит слово «надо», — Катя, оглянувшись на меня через плечо, бежит вновь вперед, поднимая вокруг себя ворох желтых опавших листьев, кружится, раскинув руки в разные стороны, словно готова с кем-то обняться.

Глядя на эту девчушку, с трудом верится, что ей всего шесть лет. Не верится, что это моя дочь. Никто и не думал, что из маленькой егозы, вырастет умная и развитая не по годам девочка. Большая заслуга, конечно, в этом была матери Игоря. Когда он меня с малышкой перевез в Москву, Ольга Ивановна стала захаживать к нам домой раз в две недели, потом раз в неделю, дошло до того, что я стала видеть свекровь каждый день. Она всегда брала Катюшу в обед на прогулку. Гуляла с нею по два-три часа, давая мне тем самым время навести дома порядок, а с ребенком жилье Игоря потеряло идеальный порядок, приготовить бы завтрак-обед-ужин. Еще бы умудриться закинуть вещи в стирку и погладить уже высохшую партию вещей. Игорь пропадал на работе, помогал от случая к случаю, часто его отправляли в командировки. И да, он работал в службе безопасности, потом кем-то в администрации президента.

В общем бабушка отрывалась на единственной внучке. Внуки от дочери Инны, которая проживала с семьей в Германии, были чужими и далекими.

Когда Кате исполнилось полтора года, свекровь с радостью согласилась сидеть с малышкой, а я в это время восстановила статус студентки на очном отделении. Я училась, училась и дочка под чутким руководством бабушки. И не было ничего удивительного в том, что все главные роли в садике отдавали Кате, потому что у нее была самая лучшая дикция и память среди своих сверстников. Потом ее стали посылать на конкурсы чтецов. Выяснилось, что дочь замечательно танцует — отдали на танцы. Имеет абсолютный музыкальный слух — записали в музыкальную школу на класс фортепиано. Иногда мне становилось страшно от ее талантов, от загруженности, но ей все было в радость, ни разу не слышала, чтобы она плакала или отказывалась идти на занятия.

Игорь с каждым своим повышением, все чаще пропадал на работе, наверное, это и было главным секретом нашего брака. Иногда его дома могло не быть больше трех недель, только обручальное кольцо на пальце напоминало мне о том, что я все еще замужем. Мы не успевали ругаться. Он приезжал домой, сутки отсыпался, потом днем уделял время Катьке, ночью не слазил с меня. Между нами по-прежнему не было любви, только ахрененный секс, который с годами улучшался в качестве. Я ни разу не засыпала неудовлетворенной.

Получив диплом филолога, поняла, что преподавать русский язык и литературу не хочу. Муж на работу не гнал, денег нам хватало на жизнь, поэтому я полностью посвятила себя развитию ребенка.

— Папа! Папа! — кричит Катька на всю аллею возле дома и несется навстречу Игорю, который только что подъехал. Он подхватывает ее на лету, кружит, усаживает на согнутый локоть и что-то ей говорит.

За все шесть лет Игорь ни разу не упомянул имя Лешки при мне. Словно того никогда и не было в его жизни и лучшим другом не был. Ни разу не попрекнул меня тем, что Катька не его дочь. Он относился к ней так, как относится отец, который редко бывает дома: в меру ласки, в меру строгости, в меру нежности.

О Лешке старалась не думать. Мысли о нем до сих причиняют мне боль, будят тоску, заставляю желать встречу с ним. Я помнила его. Не так четко, как хотелось бы, но помнила запах цитрусов, а руки помнили шелковистость волос. Я специально не интересовалась, где он, что он, с кем он. Мне так было спокойнее, дорожила «погодой» в доме.

— Привет, — Игорь подходит ко мне, я улыбаюсь ему, смотрю на счастливую Катьку. Она обожала отца, дорожила каждой минутой рядом с ним. И если ей предложить поиграть с новой куклой или посмотреть с папой на диване взрослый фильм, она выберет второе.

— Ты сегодня рано.

— Отпустили пораньше. Может поедем в кафе?

— У нас какой-то повод?

— Конечно.

— Тебе дали отпуск, и мы поедем на море? — Катька заглядывает в серебристые глаза Игоря своими же серебристыми глазенками. Они невообразимо похожи друг на друга. Раньше меня это прям напрягало, сейчас уже не обращаю внимания.

— Нет, Катюнь, на море мы поедем в следующем году, а пока, — Игорь засовывает руку в карман куртки, извлекает связку ключей.

— Ты поменял замок? — иронично приподнимаю бровь. Он смеется. Смеется тихо, специально для нас.

— Нет. Я купил квартиру. Трешку поближе к родителям.

— Ты обалдел! Откуда деньги?

— Ипотека. Не переживай, сделаем ремонт и сразу продадим двушку, закроем быстро. Катька растет, ей нужна своя комната.

— У меня будет своя комната? И пианино? И большое зеркало?

— Да, малыш, у тебя будет все, что ты захочешь.

— Ты самый лучший папа на свете! — Катька обнимает Игоря за шею, я отвожу глаза в сторону.

Иногда ее привязанность немного раздражает, порой так и хотелось ей сказать, что никакой Игорь ей не папа, но прикусывала язык. Родной отец вообще не в курсе о существовании собственной дочери, а Игорь идеально справляется со своей ролью. Разве я могла об этом мечтать? Нет, первый год боялась, что он никогда не сможет принять дочь, как свою. Ошиблась, и рада, что в этом вопросе ошиблась. Игорь любил Катьку.