19

В больничном коридоре еще малолюдно, ходит в основном младший персонал. Сжимаю руки между коленями, пытаясь их согреть. Особенность у меня такая, когда нервничаю, руки становятся холодными.

Смотрю на разные плакаты. Везде трогающие души младенцы и слоган «Мамочка, я ведь живой». Живой… но это всего лишь клеточка. Разве в пять недель эта клетка считается человеком? Нет, там даже сердцебиения нет.

Мама, узнав причину моего приезда, ничего мне не сказала. Она даже не стала спрашивать, почему я решилась на такой шаг. Она просто окружила меня осуждающим молчанием.

Игорь не перезвонил. Абонент выключен.

Лешка вот звонил. Уже подобрал рейсы в Киев, стал искать все способы и возможности для получения американской визы. Он продумывал различные варианты, даже если вдруг нам откажут. Лешка предложил тогда осесть в Канаде. Мне лично было все равно, я все воспринимал отстраненно, только неразборчиво мычала в знак своего согласия.

В коридоре раздаются шаги. Такие четкие, уверенные. Вскидываю голову и дергаюсь в попытке встать, но тут же сажусь на место под пристальным взглядом серых глаз.

Он, расстегнув пуговицу на пиджаке, садится рядом со мною. Цепляю руки в замок, ощущаю, как по лицу, по шее, по всему телу скользит холодный цепкий взгляд, оценивающий мое состояние.

— У тебя с головой все в порядке? — дергаюсь от вопроса, смотрю на Игоря испуганной ланью. Причем тут моя голова? Как он тут оказался? Кто ему сказал?

Я молчу, он тоже не спешит задавать вопросы, просто давит своими глазами мне на психику, поселяя итак в издерганную душу тревогу и плохое предчувствие. Я чувствую исходившую от него холодную ярость. Ярость, которая хладнокровно толкает на осознанные убийства.

Он меняет положение тела, нагибается ко мне. Его дыхание опаляет мое лицо, а сердце от страха бьется так громко, что его стук слышу не только я, но и скорей всего и Игорь.

— Я никогда не понимал мужчин, которые хотели убить голыми руками своих жен. Всегда думал, что может такое случится, чтобы потерять над собою контроль и в состоянии аффекта убить человека, — вкрадчиво, тихо произносит без истерики в голосе, от того еще острее воспринимаются его слова. — Но кажется я сам познал эту черную жажду уничтожить, — его палец касается моей щеки, я дергаю головой в сторону, как от легкого удара тока.

— Я, вместо того, чтобы спокойно работать, срываюсь и лечу через всю Россию сюда, подставляя других людей и свою репутацию. Это что-то значит для тебя, Таня? Ты осознаешь силу моего гнева, силу моей злости? — шумно выдыхаю от его признаний, все еще боясь посмотреть Игорю в глаза.

— Переоценила свои силы? Я тоже переоценил. Иногда думал, что проще развестись, отпустить тебя на четыре стороны и не жить с постоянным ощущением третьего лишнего, но ты меня словно привязала к себе. Не любит она меня… Да и что такое любовь? Сладкие обещания, слова-слова, бесконечно множество слов в разной форме, — утыкается лбом мне в висок, дышит часто, будто волнуется.

Его призвания должны быть мне бальзамом на душу, он впервые так много говорит о своих чувствах, так скупо и одновременно так откровенно.

— Если ты войдешь в этот кабинет, я разведусь с тобой. Ты будешь свободна, но отниму самое дорогое, что у тебя есть: дочь. Не потому что хочу таким способ отомстить, а потому что Катя тоже моя дочь, и я ей дам намного больше, чем ты со своим Лешиком в Канаде. Хотя вам еще туда нужно добраться, ибо его жалкие попытки пойти в обход меня смешны и ничтожны.

— Игорь… — подаю шепотом голос. — Я не могу жить с тобою. Я задыхаюсь. Я хочу любви. Я знаю, понимаю, что в глазах многих буду выглядеть глупой дурой, что не понимаю, какой возле меня человек, но не могу…

— Тебе нужны цветы без повода? Постоянные слова? Господи, Тань, ну нам же не по пятнадцать лет, чтобы верить ушами, — берет за подбородок, поворачивает мою голову в сторону. Проводит пальцем по моим губам, в груди возникает привычное желание подчиниться ему. Трясу головой, прогоняя это сладкое наваждение покорности.

— Игорь, давай расстанемся как-то по-человечески, договоримся по поводу Катьки. Зачем же мучать друг друга? — из глаз текут слезы, лицо Игоря ожесточается, поджимает губы, убирает руку от меня.

— Значит так, Таня, — оказывается до этого он со мною разговаривал проникновенным, мягким голосом. Сейчас мне хотелось обнять себя и согреться, слишком холодно стало рядом с Игорем, неуютно.

— Сделаешь аборт, я тебя уничтожу. Уничтожу Лешку. Я опущу тебя на самое дно со своей любовью. Ты никогда не увидишь дочь, меня тем более. Ясно? — резко встает, застегивает пиджак на среднюю пуговицу. Глаза острее бритвы, режут меня на части своей бескомпромиссностью, и с каждой секундой понимаю, что он не шутит.

— Брониславкая, — из кабинета выходит медсестра, окинув нас двоих равнодушным взглядом, останавливается на мне. — Проходите!

Я встаю, беру сумку. Игорь распрямляет плечи, вскидывает подбородок. Смотрю в кабинет, на белые кафельные стены. Вижу кресло и рядом столик с накрытыми марлей инструменты. Вроде бы говорили, что на скрое пяти недель, можно все сделать медикаментозно. Впрочем, какая разница…

— Извините. Я передумала, — слабо улыбаюсь, а медсестра впервые заинтересовано смотрит в сторону Игоря, кокетливо взбивает рукой свою прическу. Впрочем, ее жесты остаются без внимания, Игорь, услышав мои слова, разворачивается и уходит. Я смотрю ему в спину, тяжело вздохнув, следую за ним.

Ждет меня возле гардеробной, помогает надеть пальто. Я не понимаю, почему на нас большинство смотрят с интересом, некоторые перешептываются.

Выходим из женской консультации, замираю на крыльце. Неподалеку стоит кортеж из трех черных тонированных инормарок с мигалками. Игорь, придерживая меня под локоть, ведет прям к среднему седану, открывает дверку. Сев в машину, еще с большим недоумением наблюдаю, как он обходит спереди, садится рядом со мною.

— Поехали, — отдает приказ водителю, который смотрит на нас в зеркало.

— Куда? У меня вещи у мамы!

— Они уже в багажнике.

— Тебе мама позвонила?

— Сначала я прослушал твой разговор с Ритой, потом позвонила мама, сообщила, что ты внезапно решила поехать к своей матери, потому уже до меня дозвонилась теща. Последняя подсказала, где тебя искать.

— Значит мама.

— Она переживает за тебя, Таня. И ей действительно не понятны твои душевные метания.

— Что ты сделаешь Лешке? — смотрю на сжатые кулаки Игоря.

— Ничего. У меня нет полномочий и повода его депортировать из страны, как бы сильно этого не хотел. Я надеюсь, что ты правильно поняла мои последние слова, Таня.

— Мы можем дома поговорить? — смущенно смотрю на затылок водителя, Игорь молчит, разглядывает меня своими равнодушными глазами.

— Хорошо. У меня до вылета примерно три часа, тебе часа хватит для разговора?

— Вполне.

По Москве едем без сопровождения. Домой я иду с какой-то тяжестью на душе, открываю собственным ключом дверь. Игорь заходит следом, ставит мою сумку на пуфик. Мы раздеваемся, проходим в гостиную, садимся друг напротив друга: я на диван, он на кресло.

— Что дальше? Как раньше?

— Не совсем, — он чуть ослабляет галстук, моргает, смотрит перед собою. — Буду с тобою откровенен, Таня. У меня большие планы, я планирую остаться в политике, более того, я хочу занять высокий пост.

— Президентом что ли собрался быть?

— Возможно, время покажет. Сейчас я хочу себя зарекомендовать, поэтому дома меня почти не будет. Возможно, после всего произошедшего для тебя это наилучший вариант. Мне развод, откровенно говоря, совсем не нужен.

— Значит блефовал?

— Нет, Таня. Мои слова всегда связаны с делом, если я сказал, что уничтожу, значит уничтожу. Просто пришлось бы всего лишь поменять планы на карьеру.

— Я поняла. То есть мне нужно себя вести тише воды, ниже травы, изображать счастливую избранницу будущего кандидата в президенты, воспитывать его детей и убеждать всех и вся, что безумно счастлива рядом с ним. Так?

— Так.

— А сам ты будешь в этом время потрахивать, какую-нибудь модель из силикона у себя в кабинете?

— Я хочу трахать тебя и только тебя, — вздрагиваю от резкости в его голосе, от того, как потемнели его глаза. Эту темноту я знала, он реально хотел меня, но сдерживался. — У меня нет привычки совать свой член непонятно в кого.

— А если я не хочу? — задираю подбородок, а Игорь подрывается со своего места, с хищным блеском в глазах, опускается передо мною на колени. Он не трогает меня, а мне уже приходится сжимать бедра, чтобы не раздвинуть перед ним ноги.

Соски напрягаются под его пылающим взглядом, их видно сквозь тонкую материю блузки и кружевного бюстгальтера. Умом протестую, а тело продажно. Прикрываю глаза, когда его большой палец трет сосок через ткань.

— Ты можешь умом меня отрицать, но тело твое хочет меня так же сильно, как и первый раз, — расстегивает блузку, опускает кружево вниз, обхватывает губами сосок, не забывая ласкать пальцами другую грудь.

Выгибаюсь в пояснице, обхватываю руками его голову, прижимая к себе сильнее. Раздвинув ноги в сторону, двигаю бедрами, пытаясь усилить трение между нами. Хочу… хочу, как первый раз. И мыслей нет, и не думаю, как дальше жить, сейчас я вся была на губах Игоря, на его руках, скользящих по моим бокам, оглаживающих мой живот. Сама себя предавала. Дура! Идиотка! И сколько бы ругательства не слала в свой адрес, стоны рвали из груди, желание разгоралось нешуточным огнем.

— Игорь… — в его имени мои молитвы. Он отрывается от груди, берет в плен мой рот, ногтями скребусь по ткани пиджака, пытаюсь его стянуть с плеч. Звонок. Звонил его телефон.

Игорь отрывается от меня с тяжелым дыханием, секунду смотрит мне в глаза помутневшим взглядом, который постепенно проясняется. И вот, пока я изнываю от жажды близости, он отстраняется от меня, встает на ноги.

— Да, — голос ровный, смотрит в окно, слушает звонившегося. — Хорошо, заеду. Да, понял, — отключается, медленно поворачивается ко мне. — Мне нужно ехать.

Меня словно окунули в прорубь и сразу же вытащили, покрываюсь мурашками от внезапного прохладного воздуха. Поспешно запахиваю блузку на груди, трясущимися руками застегиваю пуговицы. Стыдно, безумно стыдно перед собой.

— Надеюсь, Таня, что теперь без глупостей. У нас семья, не идеальная, но хоть какая-то. У нас будет второй ребенок. Думаю, что на два года тебе будет чем заняться, тем более Кате скоро в школу. Так что перестань забивать голову подростковым бредом и повзрослей, наконец-то, — прячет телефон в карман, секунду стоит на месте и уходит.

Откидываюсь на спинку дивана, прикрыв глаза. Никто не поймет. Ведь все сочувствуют тем, кого физически бьют, унижают, советуют и помогают решить трудную ситуацию, подсказывают кому звонить, куда бежать. Сочувствуют тому, кто болен, ему стремятся помогать, поддерживают дух, чтобы не сдаваться и бороться с болезнью за жизнь. Сочувствуют матери-одиночке, подсказывают, как добиться ответственности от папаши и выбить из него алименты на содержание ребенка. Но никто и никогда не заглянет в глаза женщины, у которой внешне все благополучно, у которой нет повода пожаловаться на мужа, что ее бьет или как-то притесняет. Никто не протянет ей руку помощи, не почувствует ее боль, не услышит ее безмолвный крик. Для всех у нее все хорошо, а то что умирает душа, никого не волнует.