Пролог

Дождь лил уже третий час. Он барабанил по стеклянным панелям оранжереи, стекал по медным желобам и срывался вниз тяжёлыми, холодными каплями, разбивавшимися о каменные плиты дорожек. Внутри, за толстыми стенами старого поместья, было слышно, как ветер бьется в ставни, как где-то на чердаке хлопает незапертая дверь, как потрескивают поленья в каминах гостиной, где уже расставлены завтрашние цветы и где слуги в последний раз проверяют расстановку стульев.

Грейсон Хоторн, пятый герцог Уэстклифф, не спал.

Он стоял у окна своего кабинета на втором этаже, одной рукой опираясь на подоконник, другой сжимая бокал с бренди, который давно уже остыл и стал невыносимо горьким. Он смотрел в темноту, но не видел ни дождя, ни деревьев, которые хлестали ветви о стёкла. Он думал о завтрашнем дне.

Она будет в белом. Она будет стоять у алтаря с опущенными глазами и дрожащими ресницами, как и подобает невесте. Она будет произносить слова клятвы тихим, чуть хрипловатым голосом, который так нравился ему все эти месяцы. И он будет смотреть на неё и думать, что она — его. Наконец-то его.

Он не был влюблён в неё в том смысле, о котором пишут в поэмах. Он не был юнцом, способным терять голову от взгляда или улыбки. Ему было тридцать два года, и за спиной у него был опыт, который научил его не доверять первому порыву чувств. Но Аурелия Блэквуд была другой. Она не кокетничала, не строила глазки, не плела интриг, как делали дебютантки в Лондоне. Она была тихой, задумчивой, немного печальной,словно носила в себе какую-то тайну, которую не спешила открывать. Он полюбил эту её отстранённость, эту лёгкую грусть, которая пряталась в уголках её губ, когда она думала, что никто не смотрит.

Он сделал ей предложение через два месяца после их первой встречи на балу у леди Джерси. Она не бросилась ему на шею, не заплакала от счастья. Она просто посмотрела на него своими серо-зелёными глазами, долго, внимательно, словно взвешивала что-то, и сказала: «Я согласна, ваша светлость. Но я боюсь, что вы разочаруетесь во мне».

Тогда он рассмеялся. Он сказал, что ни одна женщина ещё не разочаровывала его настолько, чтобы он жалел о своём выборе. Он был уверен в себе. Слишком уверен.

Теперь, стоя у окна в канун собственной свадьбы, он чувствовал смутную тревогу, которую не мог объяснить. Ему казалось, что всё слишком хорошо, слишком гладко. Его мать, вдовствующая герцогиня, была довольна выбором сына: Аурелия происходила из хорошей, хоть и обедневшей семьи, была скромна и не стремилась к светским победам. Его друзья поздравляли его с тем, что он наконец остепенится. Даже его младший брат, вечно недовольный всем на свете, признал, что невеста «по крайней мере, не глупа».

Всё было правильно. Всё было хорошо.

И всё же он не спал.

Грейсон поставил бокал на подоконник и провёл рукой по лицу. Бренди не помогал. Он подумал о том, что неплохо бы пройтись по дому, проверить, всё ли готово к завтрашнему дню. Это была бессмысленная затея. За порядком следила экономка, а церемонию планировала его мать, которая не доверила бы такое дело даже самому королю. Но ему нужно было движение. Нужно было выйти из этого кабинета, где воздух казался спёртым, несмотря на открытое окно.

Он вышел в коридор. Свечи в канделябрах догорали, отбрасывая длинные, дрожащие тени на стены, увешанные портретами предков. Половики глушили шаги, и тишина была такой плотной, что слышно было, как тикают часы внизу, в холле.

Грейсон не знал, зачем он пошёл в сторону восточного крыла. Может быть, ноги сами несли его туда, где располагалась комната Аурелии — её выделили в гостевой половине, поскольку свой дом в этих краях у неё был, но ехать накануне свадьбы в Лондон не имело смысла. Он не собирался нарушать приличия. Он просто хотел пройти мимо её двери, представить, что она там, за дубовой дверью, спит или, может быть, тоже не спит, и от этого ему станет легче.

Но он не дошёл до её комнаты.

Потому что, проходя мимо малой гостиной, выходившей окнами в оранжерею, он заметил, что дверь приоткрыта, и из-за неё пробивается слабый свет. Он знал, что слуги уже закончили уборку в этой части дома. И он знал, что Аурелия любила оранжерею, особенно поздно вечером, когда в ней зажигали лампы и стеклянные стены отражали сотни маленьких огоньков, создавая иллюзию звёздного неба.

Он хотел окликнуть её. Он хотел войти и сказать что-нибудь неловкое, например: «Я тоже не сплю» — или: «Вам не холодно?» или даже: «Я не могу дождаться завтрашнего утра». Он хотел увидеть её улыбку, ту самую, редкую, которая появлялась только тогда, когда она забывала о своём горе или о своей печали, которая делала её лицо почти прекрасным.

Вместо этого он замер на пороге.

Потому что она была не одна.

Он узнал его сразу. Николас Фэрбенкс. Художник, которого его мать наняла для написания свадебного портрета — подарка молодожёнам. Художник без титула, без состояния, без имени, которое стоило бы упоминать в одном ряду с Хоторнами. Сын разорившегося торговца шерстью, который пробился в общество благодаря таланту и наглости, которую в Лондоне называли «артистическим темпераментом».

Фэрбенкс стоял слишком близко к Аурелии. Он держал её за руку. Хотя нет, не так. Он держал её за запястье, и она не вырывалась. Она стояла неподвижно, с опущенной головой, и свет лампы падал на её волосы, делая их похожими на расплавленное золото.

— Я прошу вас, — услышал Грейсон её голос. Тихий. Почти умоляющий. — Уходите. Завтра моя свадьба.

— Я знаю, — ответил Фэрбенкс, и в его голосе было что-то такое, от чего у Грейсона свело челюсть. — Именно поэтому я здесь, моя дорогая. Это ваш последний шанс. Вы не можете выходить за него. Он скучный, богатый, надменный болван, который будет смотреть на вас как на дорогую картину, а не как на женщину.

— Вы не имеете права…

— Я имею право говорить правду. Вы это знаете. Вы знаете, что между нами было.

Грейсон хотел войти. Хотел схватить этого наглеца за шиворот и вышвырнуть вон, в дождь и грязь, где ему и положено быть. Но что-то удержало его. Желание услышать, что скажет она. Желание убедиться, что она сейчас оттолкнёт этого человека, назовёт его лжецом, призовёт слуг.

Она не сделала ничего из этого.

Она подняла голову, и в свете лампы Грейсон увидел её лицо. Оно было бледным, глаза блестели от слёз, которые она сдерживала из последних сил. Она посмотрела на Фэрбенкса долгим взглядом, и в этом взгляде было что-то, что Грейсон не мог понять. Не любовь. Не страх. Что-то другое. Отчаяние? Покорность?

— Вы обещали мне, что никому не скажете, — произнесла она.

— Я и не скажу, — усмехнулся художник. — При одном условии. Вы поцелуете меня. Один прощальный поцелуй. И я исчезну из вашей жизни навсегда. Слово джентльмена.

Она замерла. Грейсон замер. Тишина длилась несколько секунд, которые показались ему вечностью.

А потом она сделала шаг вперёд. И поцеловала его.

Это был не лёгкий поцелуй в щёку, нет.Это был поцелуй в губы, долгий, медленный, со вздохом, который Грейсон услышал даже сквозь шум дождя. Фэрбенкс обнял её за талию, притянул к себе, и она не сопротивлялась. Она даже, как показалось Грейсону, положила руки ему на плечи.

В этот момент мир для Грейсона Хоторна рухнул.

Он не помнил, как вошёл. Не помнил, как его нога переступила порог. Не помнил, как скрипнула дверь под его рукой. Он помнил только, что Фэрбенкс поднял голову первым. Увидел его и улыбнулся.

— Ваша светлость, — произнёс художник с ленивой, почти издевательской грацией, не торопясь убирать руки с талии Аурелии. — Какой приятный сюрприз. Мы с невестой как раз обсуждали, как ей повезло с будущим мужем.

Аурелия отшатнулась. Её лицо стало белым как мел. Она открыла рот, чтобы что-то сказать, но не издала ни звука.

Грейсон смотрел на неё. Он ждал. Он ждал объяснений. Ждал, что она скажет: «Это не то, что вы подумали». Или: «Он заставил меня». Или: «Я не хотела». Он был готов поверить. Он был готов простить, если бы она сейчас упала перед ним на колени и сказала правду.

Она не сказала ничего.

Она стояла, опустив глаза, и молчала.

— Не волнуйтесь, — продолжил Фэрбенкс, поправляя свой сюртук. — Я всего лишь заканчивал портрет. Аурелия позировала так… Воодушевлено, что я не мог не попросить её задержаться ещё на несколько минут. Клянусь, ничего предосудительного.

Он улыбался. Эта улыбка была хуже любой пощёчины. Хуже плевка в лицо.

Грейсон перевёл взгляд с художника на будущую жену. Она стояла, вцепившись пальцами в юбку, и дрожала. Дрожала мелкой, нервной дрожью, которую невозможно было подделать. Но она не подняла глаз. Не сказала ни слова в свою защиту.

— Убирайтесь, — произнёс Грейсон. Голос его был ровным. Слишком ровным. Он сам не узнал этого голоса. — Убирайтесь вон, мистер Фэрбенкс. И если вы когда-нибудь приблизитесь к моей жене или к моему дому, я пристрелю вас как бешеную собаку.

Художник поклонился. С насмешливой, отвратительной грацией. И вышел, не оглядываясь.

Они остались вдвоём.

Грейсон сделал шаг к ней. Она вздрогнула, но не отступила. Она стояла, вжав голову в плечи, и ждала.

— Посмотрите на меня, — приказал он.

Она подняла глаза. В них стояли слёзы. Настоящие. Горячие. Они текли по её щекам, и она не вытирала их.

— Завтра свадьба, — сказал он. — Вы выйдете за меня замуж. Вы будете носить моё имя. Вы будете спать в моей постели. Вы будете рожать моих детей. Но знайте, Аурелия. Я никогда не прощу вам того, что я увидел. Никогда.

Она открыла рот. Она хотела что-то сказать. Он видел это по тому, как дрожали её губы, как судорожно вздохнула её грудь.

— Я…-начала она.

— Молчите, — оборвал он её. — Я не желаю слышать ваших оправданий. Вы сделали свой выбор. Я сделаю свой.

Он развернулся и вышел. Он не хлопнул дверью. Он закрыл её за собой медленно, аккуратно, как закрывают гроб.

******

Церемония состоялась в полдень.

Аурелия была в белом. Она была прекрасна. Бледная, как статуя, с красными от слёз глазами, которые она тщательно припудрила. Грейсон смотрел на неё, когда она шла к алтарю, и чувствовал только холодную, ледяную ярость, которая сковала всё его существо.

Он произнёс свои клятвы. Она произнесла свои. Её голос дрожал, но она не заплакала.

Он поцеловал её после церемонии. Коротко. Формально. В щёку, как целуют тётку, которую не выносят, но с которой вынуждены поддерживать приличия.

А потом, прямо в церкви, он повернулся к ней и сказал так, чтобы слышали только они двое:

— Я возвращаюсь в Блэк-Вуд Холл. Вы останетесь здесь, с моей матерью. Я не желаю вас видеть. Я не желаю слышать ваш голос. Если у вас есть хоть капля совести, вы не будете искать встречи со мной.

Она не ответила. Она только кивнула. Кивнула так, словно ожидала этого.

И он уехал.

В карете, увозящей его в дальнее поместье, где не было ни её, ни свидетелей их позора, Грейсон Хоторн сжал кулаки и поклялся себе, что никогда, ни за что на свете он не позволит этой женщине войти в его сердце снова.

Она предала его. Она предпочла ему выскочку без рода и племени. Она опозорила его перед этим наглецом, который теперь, наверное, рассказывает в лондонских тавернах, как целовал герцогиню Уэстклифф за день до её свадьбы.

И хуже всего было то, что он всё ещё любил её. Любил эту тихую, печальную женщину с её опущенными глазами и дрожащими ресницами. И эта любовь, перемешанная с ненавистью, была хуже любой боли, которую он когда-либо испытывал.

Он зажёг сигару и уставился в окно на бесконечные английские поля, серые под низким небом.

«Несколько дней, — подумал он. — несколько дней я не буду о ней ничего знать. А потом я подпишу бумаги о раздельном проживании. И она исчезнет из моей жизни навсегда. Как и должна была исчезнуть в тот самый момент, когда предпочла мне этого ничтожного маляра».

Карета тряслась на ухабах. Дождь барабанил по крыше, и этот звук был единственным, что заполняло тишину. Грейсон докурил сигару до половины, затушил её о край подоконника и откинулся на сиденье.

Он закрыл глаза.

Перед его внутренним взором снова возникла та сцена: оранжерея, жёлтый свет ламп, её лицо. Бледное, мокрое от слёз, и губы, прижатые к губам другого. Не к его губам. К губам человека, который стоял на две ступени ниже его по рождению и, наверное, на сто — по воспитанию.

Унижение обжигало горло сильнее бренди.

Он думал о том, что скажет завтра матери. Что скажут слуги. Что подумают гости, которые видели его стремительный отъезд сразу после венчания. Он что-нибудь придумает. Скажет, что его вызвали неотложные дела в поместье. Что он устал от свадебной суеты. Любая ложь лучше правды.

Правда была в том, что он, герцог Уэстклифф, один из богатейших людей Англии, был обманут, унижен и выброшен, как старая перчатка, женщиной, которую он выбрал себе в жёны. И эта женщина предпочла ему нищего художника.

Карета свернула на просёлочную дорогу. Дождь усилился, и стёкла затянуло мутной пеленой. Грейсон смотрел на эту пелену, и ему казалось, что вся его дальнейшая жизнь будет такой — мутной, холодной и бесконечно одинокой.

Он не знал, что будет дальше. Он не хотел знать.

Он хотел только одного — забыть.

Но забыть было невозможно. Потому что в его кармане лежало свадебное кольцо. Он снял его с пальца, как только сел в карету. Маленький золотой ободок, который должен был символизировать вечность, теперь жёг кожу через ткань камзола.

Грейсон вытащил кольцо, посмотрел на него несколько секунд, а потом со всей силы швырнул в окно. Кольцо ударилось о стекло, звякнуло и упало на пол кареты, закатившись под сиденье.

Он не стал его искать.

— Проклятье, — выдохнул он одними губами. Будь она проклята, и этот выскочка, и эта свадьба и я сам, за то,что я был таким глупцом.

Карета остановилась. Кучер что-то крикнул снаружи, но Грейсон не расслышал слов. Он толкнул дверцу и шагнул под дождь.

Блэквуд-Холл стоял перед ним — мрачный, серый, с заколоченными ставнями и запущенным садом. Именно сюда он приезжал, когда хотел побыть один. Теперь здесь не будет никого, кроме слуг, которые знали, что их хозяин не терпит лишних вопросов.

Он вошёл в дом, сбрасывая мокрый плащ на руки дворецкому, и приказал подать вина. Много вина.

А потом он сел у камина в своём кабинете и уставился на огонь.

Он не плакал. Мужчины его круга не плачут.

Он просто сидел и смотрел, как огонь пожирает поленья, и думал о том, что внутри него теперь такая же пустота, как в этом зале, и такая же темнота, как за окном.

И в этой пустоте не осталось места ни для чего, кроме ледяной, бесконечной злобы.