Глава 1

Я открыла глаза и увидела незнакомый потолок.

Он был очень высоким, выше потолка в моей московской квартире, и весь в лепных украшениях. Гирлянды из цветов, маленькие крылатые головки по углам, тяжёлый карниз, с которого свисала тёмная ткань. В центре, на бледно-голубом фоне, были изображены пухлые розовощёкие ангелы, парящие среди облаков. Я смотрела на них несколько секунд, ожидая, что картинка исчезнет, но ангелы не исчезали.

Голова гудела. Не острой болью, а глухим, тяжёлым гулом, как будто внутри черепа что-то перекатывалось с боку на бок. Я попыталась приподняться на локтях, но руки не слушались. Они были слишком слабыми, слишком тонкими, и кожа на них оказалась белой, почти прозрачной, с синими прожилками. Мои руки, были смуглыми и крепкими, с мозолями от турника. Эти руки я не узнавала.

Я опустила взгляд на одеяло. Тяжёлое, стёганое, из тёмно-зелёного шёлка, с вышитыми по краю цветами. Под ним я чувствовала себя маленькой и плоской, как монетка на дне колодца. Я пошевелила ногами. Они тоже были чужими,длинными и худыми. На мне была ночная сорочка из тонкой ткани, вся в кружевах и лентах, каких я никогда не носила.

«Ты попала в какую-то историю, Настя», — сказала я себе. Голос получился тихим и чужим, с хрипотцой.

Я села, наконец, преодолевая головокружение. Кровать подо мной была огромной. С балдахином на четырёх столбиках, с пологом из зелёного бархата, задернутым с трёх сторон. В комнате царил полумрак, но сквозь щель между портьерами пробивался серый утренний свет. Я разглядела камин, в котором ещё тлели угли, большой платяной шкаф из тёмного дерева, трюмо с овальным зеркалом в резной раме и, у окна, маленький столик с графином и стаканом.

Мне нужно было встать и посмотреть в это зеркало, но я боялась. Не того, что увижу чужое лицо. Я поняла, что тело не моё. Я боялась, что не смогу принять то, что со мной случилось, что разрыдаюсь или упаду в обморок, а этого нельзя было допускать, потому что я понятия не имела, где нахожусь и кто может войти в любую минуту.

Дверь открылась без стука.

Вошедшая женщина была одета в строгое серое платье с белым воротником и таким же белым передником. Её седые волосы были гладко зачёсаны под чепец, а лицо казалось вырезанным из старого дерева. На нём не было ни улыбки, ни хмурости, только глубокие морщины вокруг рта и глаз. В руках она держала поднос, на котором дымилась чашка, стояла тарелка с тостами и маленькая вазочка с вареньем.

— Ваша светлость, — сказала она негромко. — Вы проснулись. Я принесла завтрак.

«Ваша светлость». Обращение, которое в Англии полагалось герцогам и их жёнам. Значит, я — герцогиня. Или, по крайней мере, меня так называют.

— Спасибо, — ответила я. Голос прозвучал ровнее, чем я ожидала. — Поставьте на столик, пожалуйста.

Женщина прошла к круглому столику у окна, поставила поднос, поправила салфетку и повернулась ко мне. Её взгляд скользнул по моему лицу, по ночной сорочке, по тому, как я сижу на краю кровати, вцепившись в край матраса побелевшими пальцами.

— Вам нездоровится? — спросила она. Вопрос прозвучал как простая констатация факта, без тени сочувствия.

— У меня кружится голова, — ответила я честно. — И я очень хочу пить.

— Вы спали почти сутки, ваша светлость, — сказала женщина. — С тех пор как его светлость уехал, вы не выходили из комнаты. Мы уж думали посылать за доктором.

«Его светлость уехал». Муж? Брат? Отец? Я не знала. Но интуиция подсказывала, что лучше не задавать вопросов напрямую. Нужно слушать и запоминать, а спрашивать осторожно, исподволь.

— Мне уже лучше, — сказала я. — Простите, я не помню, как вас зовут. Голова совсем плохая.

Женщина посмотрела на меня с лёгким недоумением, но ответила:

— Миссис Хилл, ваша светлость. Я экономка в Хоторн-хаусе. Мы с вами знакомы уже три месяца.

Три месяца. Значит, я — невеста или молодая жена, которую привезли в этот дом. И меня знают, но, судя по тону миссис Хилл, не любят.

— Конечно, миссис Хилл, — сказала я, стараясь, чтобы голос звучал естественно. — Просто голова болит, и мысли путаются. Вы не могли бы помочь мне одеться? Я бы хотела спуститься к завтраку.

— Вдовствующая герцогиня завтракает в своей гостиной, — ответила экономка. — Вы обычно завтракали в своей комнате.

«Обычно». Значит, у меня был распорядок, и я его нарушаю. Но я не могла сидеть в незнакомой комнате и ждать неизвестно чего. Мне нужно было увидеть людей, услышать разговоры, понять, куда я попала.

— Сегодня я бы хотела спуститься, — сказала я твёрдо. — Если её светлость будет не против.

Миссис Хилл кивнула, не выражая ни одобрения, ни недовольства.

— Как вам будет угодно, ваша светлость. Я пришлю горничную.

Она вышла, и я осталась одна.

Я подошла к окну и отодвинула портьеру. За стеклом был типично английский пейзаж. Зелёные луга, пологие холмы на горизонте, живая изгородь из кустов, уже тронутых желтизной. Деревья стояли в золоте и багрянце, и ветер срывал с них листья, закручивая их в медленные вальсы. Небо было низким, бледно-голубым, с тяжёлыми облаками на западе.

На дворе стоял октябрь. Я поняла это по цвету листьев и по тому, как низко стояло солнце. Англия, примерно начала девятнадцатого века — об этом говорили и платье миссис Хилл с завышенной талией, и отсутствие электричества, и камин, в котором ещё тлели угли.

Я была в прошлом. В чужом теле. И я не знала, как сюда попала и как вернуться обратно!

В дверь постучали, и вошла девушка лет семнадцати, с круглым румяным лицом и рыжими волосами, выбивавшимися из-под белого чепца. Она улыбалась мне так открыто и радостно, что я почти успокоилась.

— Доброе утро, ваша светлость! — сказала она звонким голосом. — Я Молли, ваша горничная. Миссис Хилл сказала, вы хотите одеваться.

— Доброе утро, Молли, — ответила я. — Да, пожалуйста. И помоги мне, я ещё не совсем проснулась.

Одевание заняло почти полчаса. Сначала была нижняя юбка, потом корсет, который Молли зашнуровала с такой силой, что у меня перехватило дыхание.

— Полегче, — попросила я, хватая ртом воздух. — Я не могу дышать!

— Но, ваша светлость, — удивилась Молли, — я так всегда зашнуровывала его. Вы сами просили, чтобы талия была как можно тоньше.

«Значит, прежняя хозяйка этого тела была модницей», — подумала я с недоброй ухмылкой.

— А сегодня я прошу чтобы ты сделала всё иначе, — сказала я. — Ослабь на два пальца.

Молли пожала плечами, но ослабила шнуровку. Следом пошло платье. Из мягкой шерсти цвета слоновой кости, с высокой талией, длинными рукавами и вышивкой по подолу. Молли помогла мне застегнуть его сзади, потом причесала. Она подняла волосы наверх, закрепила гребнями и оставила несколько локонов свободно падать на плечи.

Я наконец подошла к трюмо.

Из зеркала на меня смотрела незнакомая женщина лет двадцати двух — двадцати трёх. Светлые волосы, почти льняные, серо-зелёные глаза, тонкие брови, бледная кожа без намёка на загар. Она была красивой, но усталой. под глазами залегли тёмные круги, губы казались сухими и бледными, а в уголках рта таилась горькая складка.

Я поднесла руку к лицу. Женщина в зеркале сделала то же самое.

— Вы сегодня другая, ваша светлость, — заметила Молли, когда я повернулась к ней. — Смелее, что ли. И глаза блестят.

— Мне надоело быть грустной, — решительно ответила я….

******

Вдовствующая герцогиня завтракала в малой гостиной на первом этаже. Комната была обита бледно-зелёным шёлком, с высокими окнами, выходившими в сад. Мебель — светлое дерево, обивка с цветочным рисунком — выглядела дорогой, но не новой. В воздухе пахло пыльцой и старыми духами, тяжёлыми, с нотками жасмина.

Герцогиня сидела за круглым столом, накрытым белой скатертью, и пила чай из тонкой фарфоровой чашки. На вид ей можно было дать лет пятьдесят пять. Седые волосы, уложенные в сложную причёску, тёмное платье с высоким воротником, пальцы, унизанные кольцами. Она не подняла головы, когда я вошла, и это было демонстративным неуважением, которое я поняла без слов.

— Доброе утро, ваша светлость, — сказала я, останавливаясь в дверях.

Она подняла глаза. Её взгляд был холодным и оценивающим.

— Доброе утро, — ответила она. — Я не ожидала вас увидеть. Миссис Хилл сказала, вы плохо себя чувствовали.

— Мне уже лучше, — ответила я, проходя к столу. Лакей в ливрее тут же пододвинул мне стул, и я села напротив вдовствующей герцогини. — Спасибо, что разрешили присоединиться.

— Это ваш дом, — сказала она, ставя чашку на блюдце с лёгким звоном. — Пока вы здесь живёте.

Я взяла чашку, которую наполнил лакей, и сделала глоток. Чай оказался крепким, да ещё и с молоком. Я чуть не поморщилась. В Москве я пила чай без молока, но заставила себя сдержаться.

— Грейсон уехал в Блэквуд-Холл, — продолжила вдовствующая герцогиня, и в её голосе появились нотки удовлетворения. — Вы, вероятно, уже это знаете.

Грейсон. Значит,моего мужа зовут Грейсон. И он уехал в какое-то поместье, оставив меня здесь.

— Да, — ответила я спокойно. — Миссис Хилл сказала.

— Он не сказал, когда вернётся.

Она ждала. Ждала, что я расстроюсь, или заплачу, или спрошу, почему муж бросил меня сразу после свадьбы. Но я не знала, что произошло, и не собиралась показывать свою уязвимость.

— У его светлости, несомненно, были важные дела, — сказала я, намазывая масло на тост. — Я не смею его обсуждать.

Вдовствующая герцогиня посмотрела на меня с каким-то новым выражением. В её глазах мелькнуло что-то похожее на удивление.

— Вы очень спокойны, — заметила она. — В день свадьбы вы были в истерике.

Я ничего не знала о дне свадьбы. Но если я была в истерике, значит, случилось что-то ужасное.

— Свадьба уже позади, — ответила я, откусывая тост. — Теперь нужно думать о будущем.

Герцогиня хмыкнула, но ничего не сказала. Мы завтракали в тишине, нарушаемой только звоном ложек и шорохом юбок.

После завтрака, когда лакеи убрали посуду, вдовствующая герцогиня поднялась и прошла к окну. Она стояла ко мне спиной, и её голос, когда она заговорила, был тихим, но твёрдым.

— Я не знаю, что произошло в ночь перед свадьбой между вами и моим сыном, — сказала она. — Грейсон ничего не объяснил. Он просто объявил, что уезжает, и что вы остаётесь здесь. Но я не слепая, Аурелия. Я видела ваши глаза в церкви. Вы были напуганы. Вы плакали.

Аурелия. Меня зовут Аурелия. Я повторила имя про себя, чтобы запомнить.

— И я видела, как он на вас смотрел, — продолжила вдовствующая герцогиня. — Как на пустое место. Как на врага. Что вы натворили?

— Я не знаю, что, по мнению вашего сына, я сделала, — сказала я медленно. — Но я знаю одно: я не заслужила того, чтобы меня бросали в день свадьбы без объяснений.

Вдовствующая герцогиня обернулась и посмотрела на меня в упор.

— Вы отрицаете, что между вами и мистером Фэрбенксом что-то было?

Фэрбенкс. Незнакомое имя.

— Я ничего не отрицаю и не подтверждаю, — ответила я. — Я просто говорю, что у меня не было возможности объясниться. Меня не выслушали.

Вдовствующая герцогиня долго смотрела на меня. Потом медленно кивнула.

— В вас появилась сталь, Аурелия, — сказала она. — Раньше вы были тенью. Женщиной, которая боялась собственного голоса. Может быть, это к лучшему.

Она вышла из комнаты, оставив меня одну.

Я сидела у окна и смотрела в сад, где ветер гонял опавшие листья по мокрой траве. У меня было имя. Аурелия. У меня был муж — Грейсон, который бросил меня сразу после свадьбы, потому что заподозрил связь с каким-то Фэрбенксом. У меня была свекровь, которая меня не любила.

И у меня было тело, которое мне не принадлежало, и прошлое, которого я не знала.

Я подошла к письменному столу, стоявшему в углу гостиной. На нём лежали бумаги. Счета, письма, какие-то списки. И карта — старая, нарисованная от руки, с названиями поместий и дорог.

Я нашла Хоторн-хаус — он был отмечен жирной точкой. И нашла Блэквуд-Холл — красный крестик в сорока милях к северу.

Я не собиралась сидеть здесь и ждать. Я не знала, что произошло, но я знала одно: если меня в чём-то обвиняют, я имею право защищаться.

Я позвонила в колокольчик, стоявший на столе.

Вошедшая Молли смотрела на меня с любопытством.

— Прикажите подать карету, — сказала я. — Я еду в Блэквуд-Холл.

******

Карета тряслась на ухабах уже третий час. Дождь, начавшийся сразу после полудня, барабанил по крыше, и стёкла затянуло мутной пеленой. Молли сидела напротив меня, прижимая к груди саквояж и испуганно оглядываясь по сторонам.

— Ваша светлость, — сказала она в сотый раз. — А если его светлость прикажет нас выгнать?

— Тогда мы вернёмся, — ответила я терпеливо. — Но сначала я скажу ему всё, что о нём думаю.

Молли ахнула.

— Вы не можете так говорить о герцоге! Он же ваш муж!

— Именно поэтому я имею все права, — сказала я.

Карета свернула на просёлочную дорогу, и дождь усилился. Я смотрела в окно на серое небо, на мокрые поля, на деревья, которые теряли последние листья. Вдалеке показались тёмные крыши и высокая башня, окружённая запущенным парком.

Блэквуд-Холл.

Карета остановилась у массивных дубовых дверей. Я откинула капюшон плаща и толкнула дверцу.

Дождь хлестал по лицу, холодный и колючий. Подол платья сразу намок, прилип к ногам. Я смотрела на дом, в котором мне предстояло жить.

Блэквуд-Холл оказался старым, сложенным из серого камня, с узкими окнами и массивной дверью, окованной железом. Плющ, потемневший от времени, полз по стенам. В нескольких окнах горел свет — тусклый, жёлтый. Из трубы поднимался дым.

Я подошла к двери и подняла тяжёлое кольцо-молоток.

Удар получился громче, чем я ожидала.

Молли стояла рядом, дрожа от холода и страха.

— Ваша светлость, — прошептала она. — Может, не надо?

— Уже поздно,Молли, — ответила я, не собираясь отступать.

Дверь открылась.

На пороге стоял мужчина в чёрном сюртуке. Высокий, худой, с лицом, похожим на старую маску. Его седые волосы были гладко зачёсаны, а глаза смотрели на меня без всякого выражения.

— Ваша светлость, — произнёс он негромко. — Мы не ожидали вашего приезда.

— Это очевидно, — хмурясь ответила я. — Где герцог?

Дворецкий на секунду замялся.

— Его светлость… Принимает гостей.

За его спиной, из глубины дома, донёсся звук. Женский смех, громкий и неестественный, а следом мужской голос, что-то неразборчиво прокричавший.

Я перевела взгляд с дверей на свет в окнах, снова на дворецкого.

— Проводите меня к его светлости, — потребовала я.

И шагнула через порог.