Глава 2

Я шагнула через порог, и дом принял меня.

Внутри было тепло — слишком тепло, словно зажгли все камины не жалея дров. Пахло дымом, воском, дорогими сигарами и ещё чем-то сладковатым, приторным, от чего у меня защекотало в носу. Этот запах витал в воздухе, оседал на шторах, на коврах, на кожаных переплётах книг, которые я заметила в маленькой библиотеке слева от входа.

— Ваша светлость, — раздался за спиной голос дворецкого. — Я должен доложить его светлости о вашем прибытии.

— Не утруждайтесь, — ответила я, не оборачиваясь. — Я сама доложу о себе.

И пошла на звук.

Коридор был длинным, с высоким потолком, с канделябрами на стенах, в которых догорали свечи. Половики глушили шаги, но я слышала собственное дыхание. Ровное, спокойное, хотя сердце колотилось где-то в горле. С каждой секундой шум становился громче. Фортепиано, женский смех, мужские голоса, звон бокалов… Всё это сливалось в один пьяный, разгульный гул.

Я повернула за угол и оказалась в большой гостиной.

Свет свечей и камина заливал комнату жёлтым, дрожащим светом. На стенах висели охотничьи трофеи. Рога оленей, чучела лис, старые ружья, — и в этом свете они казались живыми, подглядывающими за происходящим. Посередине стоял длинный стол, заваленный бутылками, тарелками с объедками, картами и пеплом от сигар. На полу валялись скомканные салфетки и ещё что-то, что я не стала разглядывать.

На диване, развалясь, сидели трое мужчин в расстёгнутых сюртуках. У одного из них галстук съехал набок, у другого рубашка выбилась из брюк. Две женщины в ярких платьях, слишком ярких для этого дома и этого часа, сидели у них на коленях. Одна из них, брюнетка с густо накрашенными губами, пила прямо из горлышка бутылки. Другая, белокурая, с растрёпанными локонами, сидела на коленях у мужчины с красным лицом и чмокала его в щёку.

У камина, с бокалом в руке, стоял четвёртый мужчина.

Он повернулся, когда я вошла.

Я увидела его впервые, но сразу поняла, кто это. Не потому, что кто-то сказал мне. Не потому, что я что-то вспомнила. Просто он смотрел на меня так, как может смотреть только мужчина, имеющий на это право. Собственнически. Враждебно. И в то же время в его взгляде было что-то ещё, чего я не могла разобрать, но что заставило моё сердце пропустить удар.

На нём не было сюртука, только белая рубашка, расстёгнутая у ворота, открывающая ключицы и начало груди, и тёмные бриджи. Волосы, тёмные и густые, падали на лоб небрежными прядями. Он был высоким, намного выше меня, и широкоплечим, с резкими чертами лица, которые в другом освещении могли бы показаться красивыми. Сейчас они казались просто опасными. Его глаза серые, с зеленоватым отливом, как море перед бурей — смотрели на меня из-под полуопущенных век, и в них не было ни капли тепла.

Он был пьян. Не так, чтобы не стоять на ногах, но достаточно, чтобы взгляд стал тяжёлым, а движения — резкими, как у человека, который с трудом сдерживает себя. Бокал в его руке был почти полным, но он не пил — просто сжимал его, словно искал опору.

— А это ещё кто? — спросил один из мужчин, тот, что сидел на диване с брюнеткой. Он прищурился, разглядывая меня, и его губы расплылись в пьяной ухмылке. — Новая игрушка, Грейсон? Признайся, ты заказал её по почте?

Кто-то засмеялся. Женщины захихикали. Блондинка на коленях у краснолицего даже захлопала в ладоши.

Грейсон не смеялся. Он смотрел на меня, и я смотрела на него, и между нами, через всю эту гостиную, наполненную дымом и чужим весельем, протянулась нить. Тонкая, звенящая, как струна, которую вот-вот перережут.

— Что вы здесь делаете? — спросил он. Голос был низким, хриплым, и в нём не было ни удивления, ни радости. Только холодная, ледяная ярость, приправленная бренди.

Я не знала, что произошло между ним и той женщиной, чьё тело я попала. Я не знала, почему он бросил её в день свадьбы. Я не знала, кто эти люди и почему они смеются надо мной.

Но я знала одно: я не собиралась стоять на пороге собственного дома как непрошеная гостья. И уж точно я не собиралась позволять какому-то пьяному герцогу запугать меня.

— Я приехала к мужу-сказала я, и мой голос прозвучал ровно, хотя внутри всё дрожало. — Это считается преступлением?

На диване перестали смеяться. Брюнетка округлила глаза, и бутылка в её руке замерла на полпути к губам.

— К мужу? — переспросила она, поворачиваясь к Грейсону. — Так это же…

— Молчать! — бросил Грейсон, не глядя на неё. Он сделал шаг ко мне. — Я приказал вам оставаться в Хоторн-хаусе. Я ясно выразился.

— А я захотела приехать сюда, — сказала я, не двигаясь с места. — И, кажется, мои желания для меня важнее, чем ваши.

Он сделал ещё шаг. Теперь нас разделяло меньше трёх шагов. Я чувствовала запах бренди, исходивший от него, и запах дыма, въевшийся в его рубашку, и ещё что-то — мыло, дорогой одеколон, и чисто мужской запах, который заставил мои ноздри раздуться.

— Вы нарушили мой приказ, — произнёс он тихо, так, чтобы слышала только я. — Вы приехали без приглашения. Вы опозорите меня перед гостями.

— Это вы опозорили меня,ответила я так же тихо, чувствуя, как гнев поднимается в груди горячей волной. — Вы бросили меня в день свадьбы. Вы уехали, не сказав ни слова. Вы устроили здесь… Это — я повела рукой, обводя гостиную, развал на столе, женщин на коленях, пустые бутылки, — а я всего лишь приехала в дом своего мужа. Где, по закону, имею полное право находиться.

— Закон? — переспросил он, и в его голосе появилась насмешка. — Вы решили заговорить о законе? Вы, которая целовалась с другим мужчиной за день до свадьбы?

В гостиной стало тихо. Даже фортепиано, которое до этого бренчало где-то в углу, замолкло. Все смотрели на нас.

Я сжала кулаки под плащом.

— Я не знаю, что вы видели, — сказала я, глядя ему прямо в глаза. — Я не знаю, что вам сказали. Но я знаю одно: вы не спросили меня. Вы не дали мне сказать ни слова. Вы вынесли приговор, даже не выслушав обвиняемую.

— А что тут слушать? — Он усмехнулся, но в усмешке не было веселья. Только горечь. — Я видел своими глазами. Вы целовались с ним. Вы положили руки ему на плечи. Вы не сопротивлялись.

— А если меня заставили?спросила я. — Если мне угрожали? Если я сделала это не по своей воле?

Он замер. На его лице на мгновение мелькнуло что-то… Неуверенность? Сомнение? Но они тут же исчезли, сменённые прежней ледяной маской.

— Ложь, — сказал он. — Это всё пустые оправдания лгуньи!

Я шагнула к нему. Теперь нас разделял всего один шаг. Я чувствовала жар его тела, слышала его дыхание. Неровное, прерывистое.

— Вы называете меня лгуньей, ваша светлость, — сказала я, и мой голос дрожал, но не от страха,а от злости. — А вы сами? Вы дали мне шанс объясниться? Вы спросили меня, что произошло? Вы хоть на минуту предположили, что я могла быть не виновата?

Он молчал. Только желваки ходили на его скулах.

— Нет, — продолжила я. — Вы просто развернулись и уехали. Вы оставили меня в чужом доме, с вашей матерью, которая смотрит на меня как на грязь под ногтями. Вы приехали сюда и устроили этот… Этот балаган. — Я обвела рукой гостиную. — И теперь вы стоите передо мной, пьяный, с бокалом в руке, и смеете называть меня лгуньей?

— Как вы смеете! — Он сделал ещё шаг, и теперь мы стояли так близко, что я видела отражение свечей в его глазах. — Вы приехали в мой дом, вы оскорбляете меня перед моими гостями, вы…

— Ваш дом? «-перебила я. — Это и дом тоже. Я ваша жена. Или вы забыли?

— Я ничего не забыл, — прошипел он. — Я не забыл, как вы стояли в оранжерее, как вы целовали этого… Этого маляра. Я не забыл, как вы смотрели на него. И я не забуду этого никогда.

— Тогда зачем вы женились на мне? — спросила я. — Зачем вы пришли в церковь? Зачем произносили клятвы?

Он посмотрел на меня долгим, тяжёлым взглядом. И в этом взгляде я увидела то, чего не ожидала. Боль. Настоящую, живую боль, которую он прятал за яростью и бренди.

— Потому что я — дурак, — сказал он тихо. — Потому что я надеялся, что смогу простить. Потому что я…-Он замолчал, сжал челюсти и отвернулся.

В гостиной по-прежнему было тихо. Гости замерли, глядя на нас. Женщины на диване притихли, прижавшись к своим кавалерам. Даже брюнетка опустила бутылку.

— Ваша светлость, — раздался голос дворецкого из коридора. — Комната для герцогини подготовлена.

Грейсон не оборачивался. Он смотрел в стену, на чучело лисы, которое скалилось в ответ.

— Вы можете остаться, — сказал он наконец. Голос его был ровным, почти безразличным, но я видела, как напряжены его плечи, как побелели костяшки пальцев, сжимающих бокал. — У вас будет своя спальня. Вы не будете появляться в моём кабинете. Вы не будете вмешиваться в мои дела.

— А вы не будете меня оскорблять, — добавила я. — И не будете приказывать мне уехать. Я останусь здесь столько, сколько сочту нужным.

Он усмехнулся. Горько, одними уголками губ.

— Договорились.

— Договорились, — сказала я.

Я повернулась к выходу, но на пороге остановилась и обернулась.

Он стоял всё там же, у камина, в круге жёлтого света. Бокал в его руке дрожал или это у меня дрожали руки? Я не могла понять.

— Ваша светлость, — произнесла я. — Вы сегодня много выпили.

— А вам какое дело? — спросил он, не поворачиваясь.

— Никакого, — ответила я. — Просто завтра у вас будет болеть голова. А мне будет жаль, что мы не поговорили по-настоящему.

Я вышла.

В коридоре меня ждала Молли, белая как мел, прижимающая к груди саквояж.

— Ваша светлость, — прошептала она. — Вы живы?

— Жива, — ответила я. — И никуда отсюда не уезжаю. Проводите меня в мою комнату.

*****

Комната оказалась на втором этаже, в конце длинного коридора. Она была небольшой, но уютной. Камин, в котором уже горел огонь, кровать с пологом из тёмно-синего бархата, трюмо, платяной шкаф. У окна стояло кресло-качалка, а на столике — графин с водой и стакан.

Молли помогла мне раздеться, расшнуровала корсет, подала ночную сорочку из тонкого батиста. Я отпустила её, сказав, что справлюсь сама.

Оставшись одна, я подошла к окну.

Дождь всё ещё шёл. Внизу, под моими окнами, был сад — запущенный, тёмный, с голыми ветвями деревьев, которые хлестал ветер. Где-то в доме снова заиграли на фортепиано — теперь уже тише, словно музыкант устал или выпил лишнего.

Я слышала голоса, смех, звон бокалов. Грейсон продолжал веселиться со своими гостями, словно мой приезд ничего не изменил. Но я знала, что изменил. Я видела его лицо, когда он сказал «потому что я — дурак». Я видела боль в его глазах.

Он любил Аурелию. Ту, настоящую. И её предательство (или то, что он считал предательством) разбило его.

Но он не знал правды. И я не знала. Но я собиралась узнать.

Я села в кресло-качалку и закрыла глаза.

Прошло, наверное, около часа. Дождь стих, превратившись в мелкую морось. В доме постепенно затихали голоса. Гости, видимо, разошлись по комнатам или уснули прямо в гостиной. Фортепиано замолкло.

Я уже начала засыпать, когда услышала шаги в коридоре.

Тяжёлые, нетвёрдые, с паузами между шагами.

Я открыла глаза и села прямо. Сердце забилось быстрее.

Шаги приближались. Они остановились у моей двери.

Тишина. Я слышала тяжелое дыхание. чужое, с хрипотцой.

Потом дверь открылась.

Грейсон стоял на пороге.

Он был без сюртука, в одной рубашке, которая выбилась из брюк и висела неровно. Волосы растрепались, падая на глаза. Бокала в руке не было, но запах бренди ударил в нос, как только он переступил порог.

— Ваша светлость, — сказала я, стараясь, чтобы голос звучал спокойно. — Вы ошиблись дверью.

Он не ответил. Он вошёл в комнату, закрыл за собой дверь и прислонился к ней спиной.

— Вы, — сказал он, глядя на меня мутными, тяжёлыми глазами. — Зачем вы приехали?

— Я уже ответила на этот вопрос, — сказала я, поднимаясь с кресла. — Я приехала к мужу.

— Вы мне не жена, — произнёс он, и в голосе его прозвучало что-то детское, словно он был обиженным мальчишкой. — Вы — самозванка. Вы — та, кто разбила мне сердце.

Я подошла к нему на два шага, но не слишком близко.

— Я не разбивала вам сердце, — сказала я, на мгновение забыв об осторожности. — Я не знаю, что произошло между вами и той женщиной, которую вы называете Аурелией. Но это была не я.

— Как вы это не вы? — Он нахмурился, словно пытался понять сложную математическую задачу. — Вы — Аурелия. Я вижу ваше лицо. Я слышу ваш голос.

— Лицо по-прежнему моё, — отозвалась я. — И голос — мой. Но я не та Аурелия, которую вы знали.

Он оттолкнулся от двери и сделал шаг ко мне. Теперь мы стояли лицом к лицу, и я чувствовала жар его тела, видела, как расширены его зрачки.

— Тогда кто вы? — спросил он.

— Я та, кто хочет узнать правду, — ответила я. — Та, кто не сбежит, когда её обвиняют. Та, кто будет драться за своё имя.

Он поднял руку и коснулся моего лица — кончиками пальцев, почти невесомо, как будто проверял, настоящая ли я. Его пальцы были горячими и шершавыми.

— Вы не холодная, — произнёс он. — Аурелия всегда была холодной. А вы… Вы огонь.

Я не отстранилась. Я смотрела на него, и внутри меня боролись два чувства страх и странное, почти безумное притяжение.

— Отойдите, ваша светлость, — потребовала я. — Вы пьяны.

— Пьян, — согласился он. — Но в таком состоянии я вижу яснее, чем когда трезв. Вы не она. Вы кто-то другой.

— Пустите, — сказала я, хотя он не держал меня. Он просто стоял слишком близко.

— А если не пущу? — спросил он, и в его голосе появилась та самая наглая, дерзкая нотка, которая, наверное, делала его невыносимым в спорах. — Что вы сделаете?

— Ударю вас, — ответила я.

Он усмехнулся.

— Ударите? Герцогиня Уэстклифф? Жена одного из самых влиятельных людей Англии бьет своего мужа?

— Именно, — сказала я. — Жена. А мужья не должны пугать своих жён по ночам.

Он сделал ещё полшага, и теперь я чувствовала его дыхание на своей щеке. Тёплое, с запахом бренди.

— А если я не пугаю? — прошептал он. — Если я просто хочу понять, кто вы?

— Тогда отойдите и поговорим завтра, когда вы будете трезвы, — сказала я, хотя голос мой дрогнул.

Грейсон посмотрел на меня долгим взглядом. Потом отступил на шаг. Потом ещё на шаг.

— Завтра, — повторил он. — Хорошо. Завтра.

Он развернулся, открыл дверь и вышел, не попрощавшись.

Я стояла посреди комнаты, дрожа всем телом. Сердце колотилось так, что, казалось, выскочит из груди. Я подошла к двери и заперла её на засов который, к счастью, оказался на месте.

Потом вернулась в кресло-качалку, села и уставилась на огонь в камине.

«Что это было?»-спросила я себя. И не нашла ответа.

Он был пьян. Он был зол. Он был обижен. Но он пришёл. Он пришёл ко мне, а не к своим ярким женщинам, не к брюнетке с бутылкой, не к блондинке на коленях.

Он пришёл ко мне.

Я закрыла глаза и попыталась успокоить дыхание. Завтра будет новый день. Завтра я начну расследование. Завтра я найду этого Фэрбенкса и вытрясу из него правду.

А сегодня… Сегодня я просто выжила.

И это было моей маленькой победой.