Глава 10

Я медленно поднялась к себе, держась за перила. Ноги дрожали. Не от усталости, от напряжения этого долгого дня. Слишком много событий для одного существа, которое всего два дня назад открыло глаза в чужом теле.

Молли уже ждала меня в спальне. Её ловкие пальцы распустили мои волосы, расстегнули крючки платья, ослабили шнуровку корсета. Я дышала полной грудью, наслаждаясь свободой, и смотрела в окно на тёмный сад, где ветер качал голые ветви.

— Вы сегодня устали, ваша светлость, — заметила Молли, аккуратно перекладывая платье на стул.

— Устала, — согласилась я, растирая онемевшие плечи. — Идите спать, Молли. Я сама управлюсь.

Девушка колебалась, переминаясь с ноги на ногу, но кивнула и вышла, пожелав мне спокойной ночи.

Я осталась одна. Надела ночную сорочку — тонкую, батистовую, с кружевами на груди и рукавах, и села в кресло у камина. Огонь почти догорел, но в комнате ещё держалось тепло. Я подбросила полено, и пламя вспыхнуло с новой силой, отбрасывая пляшущие тени на стены, на полог кровати, на тёмное стекло окна.

Мысли текли медленно, как талая вода.

Грейсон в зелёном сюртуке. Грейсон, читающий стихи Вордсворта. Грейсон, который ловил лягушек в детстве и верил их обещаниям. Он был смешным, напыщенным, невыносимым, и в то же время трогательным. Под всей этой герцогской бронёй прятался мальчик, который хотел, чтобы его любили.

А потом приехал его брат.

Эдмунд. Я сразу почувствовала в нём что-то не то. Его улыбка была слишком сладкой, взгляд слишком цепким. Он смотрел на меня так, будто оценивал товар на рынке. И при этом он был похож на Грейсона. Те же серые глаза, те же тёмные волосы,но в нём не было той внутренней силы, той честности, которую я начинала различать в муже.

Грейсон подозревал брата. Я видела это по тому, как он сжимал кулаки, как напрягались его плечи, когда Эдмунд смотрел на меня. Он не говорил мне всего, но я догадывалась: он думает, что Эдмунд мог быть причастен к тому, что произошло в оранжерее.

Но зачем Эдмунду разрушать брак брата? Из зависти? Из-за наследства? Грейсон говорил, что тот вечно в долгах. Может быть, он надеялся, что если Грейсон не родит наследника, титул перейдёт к нему?

Я потёрла виски. Слишком много загадок для одной женщины, которая всего два дня назад была дизайнером интерьеров в Москве и единственной проблемой был выбор обоев для гостиной.

Но я была здесь. И я должна была распутать этот клубок. Ради себя. Ради Аурелии, в чьё тело я попала. Ради правды.

Я подошла к кровати, откинула тяжёлое стёганое одеяло и легла. Подушки пахли лавандой, простыни были прохладными и гладкими. Я закрыла глаза и попыталась уснуть, но сон не шёл.

Перед моим внутренним взором стоял Грейсон. То, как он смотрел на меня сегодня в гостиной, когда я делала вид, что читаю книгу. Как его взгляд скользил по моему лицу, по шее, по рукам. Как он сказал: «Вы хорошая жена. Лучше, чем я заслуживаю».

Он не знал, кто я на самом деле. Он не знал, что я не Аурелия. И если он узнает, что будет тогда? Он выгонит меня? Запрёт в сумасшедшем доме? Или… Поверит?

Я не знала. И боялась узнать.

Где-то в доме пробили часы. Один удар, потом второй, третий. Три часа ночи. Я всё ещё не спала.

А потом я услышала шаги.

Тяжёлые, нетвёрдые. Они приближались по коридору. Я замерла, прислушиваясь. Сердце забилось где-то у горла.

Шаги остановились у моей двери.

Там была тишина и слышалось только чужое дыхание.

Потом дверь открылась.

Грейсон стоял на пороге.

Он был в одной белой рубашке, расстёгнутой у ворота, с закатанными рукавами. Его волосы растрепались, падая на глаза, делая его похожим на мальчишку, который только что встал с постели. На ногах не было сапог, только чулки. В одной руке он держал бутылку бренди — наполовину пустую. От него пахло спиртным, дымом и ещё чем-то. Мылом, кожей, мужским запахом, от которого у меня перехватило дыхание.

— Грейсон, — выдохнула я, садясь на кровати и натягивая одеяло до подбородка. — Который час? Вы не можете…

— Могу, — перебил меня Грейсон, переступая порог.

Он вошёл в комнату нетвёрдой походкой, задев плечом дверной косяк. Бутылка в его руке качнулась, и янтарная жидкость плеснула на пол, оставив тёмное пятно на светлом дереве.

— Вы пьяны, — констатировала я, хотя это было очевидно без слов.

— Немного, — ответил он. Голос был низким, хриплым, почти неузнаваемым, словно говорил кто-то другой, более уставший и более честный. — Совсем немного.

— Вам нужно идти в свою спальню.

— Не хочу.

Грейсон прошёл к креслу у камина и рухнул в него, тяжело, неловко, как мешок с мукой. Бутылку поставил на пол у ног, прислонив к резной ножке.

— Я хочу побыть с вами, — произнёс он, уставившись на огонь.

Я молчала. Сердце колотилось так сильно, что, казалось, вот-вот выскочит из груди. Я не знала, что делать. Позвать слуг? Вытолкать его? Или… Оставить?

— Вы сегодня были прекрасны, — сказал Грейсон, не глядя на меня. — В голубом платье. Я люблю, когда вы надеваете голубое. Оно делает ваши глаза…-Он запнулся, провёл ладонью по лицу, пытаясь собрать мысли. — Не серыми, а синими. Как море в хорошую погоду.

Я не знала, что ответить. Комплимент от пьяного мужа, это всё равно комплимент.

— Вы говорите глупости, ваша светлость, — выдавила я, стараясь придать голосу строгость.

— Глупости? — Грейсон повернул ко мне голову. В свете камина его глаза блестели. — Я говорю правду. Самую настоящую правду. Я хотел сказать это сегодня за ужином, но не мог. Эдмунд сидел и смотрел на вас, и я… Я ревновал.

Я замерла, перестав дышать.

— Ревновали?

— Как безумец, — выдохнул он. — Я видел, как он на вас смотрит, и хотел вышвырнуть его вон. Вы моя жена. Моя. А он… Он не имеет права.

— Он ваш брат, — напомнила я.

— Брат, который завидует мне с детства, — ответил он, и в голосе его зазвучала горечь. — Брат, который проигрывает состояния в карты и требует, чтобы я платил. Брат, который…

Грейсон не закончил. Он замолчал, уставившись в огонь, и я видела, как напряжены его плечи, как побелели костяшки пальцев, сжимающих подлокотники кресла.

— Который что? — тихо спросила я.

— Который, возможно, разрушил мой брак, — сказал он так тихо, что я едва расслышала.

Повисла тишина. Я слышала, как потрескивают дрова в камине, как где-то за окном ухал филин, как скрипнула половица в коридоре.

— Вы думаете, это он подослал Фэрбенкса? — поинтересовалась я.

— Не знаю, — ответил он, качнув головой. — Но я обязательно узнаю. Клянусь вам. Я узнаю правду, чего бы это ни стоило.

Грейсон поднялся с кресла, шатаясь, держась за спинку. Он сделал шаг ко мне, потом другой.

— Что вы делаете? — спросила я, отодвигаясь к стене.

— Иду к вам, — ответил он. — Хочу быть рядом.

— Вы пьяны, Грейсон. Вы не соображаете, что говорите.

— Соображаю, — возразил он, и в голосе его прозвучала почти детская обида. — Как никогда. Я всю жизнь соображал слишком много. А сейчас я просто хочу… Хочу побыть с вами. Пять минут. А потом уйду.

Он подошёл к кровати и сел на край — тяжело, неловко, чуть не упав. Я отодвинулась ещё дальше, прижалась спиной к изголовью, сжимая одеяло у груди.

— Вы обещали, что не будете входить в мою комнату без разрешения, — напомнила я.

— Я помню, — ответил Грейсон, глядя на свои руки. — Я не буду к вам прикасаться. Я просто посижу.

— Вы сидите на моей кровати.

— Да. — Он провёл ладонью по одеялу, словно проверяя ткань на ощупь. — Это ваша кровать. Она пахнет вами. Лавандой и… И ещё чем-то. Я не знаю чем. Но мне нравится.

Он был пьян. Он был нелеп. Он был опасен. И в то же время в нём было что-то такое, от чего у меня сжималось сердце и перехватывало дыхание.

— Грейсон, — произнесла я мягко, почти шёпотом, — вам нужно лечь спать. В своей постели.

— Не могу, — сказал он, покачиваясь. — Там пусто. Холодно. А здесь… здесь вы.

Он лёг. Прямо на мою кровать, поверх одеяла, не раздеваясь. Вытянулся во весь рост, положил руки на грудь и закрыл глаза.

— Грейсон! — воскликнула я, дёрнувшись к нему. — Вы не можете здесь спать!

— Могу, — ответил он, не открывая глаз. — Я герцог. Я могу всё.

Он уже засыпал. Я видела, как его дыхание становится глубже и ровнее, как расслабляются мышцы лица. Исчезает напряжение, которое всегда было на его лице, когда он смотрел на меня. Он выглядел уставшим ю, не только от выпитого бренди, но от всего происходящего: от подозрений, от ненависти, от любви, которую он не мог признать даже самому себе.

— Вы невыносимы, — прошептала я.

Грейсон не ответил. Он спал.

Я сидела в углу кровати, прижавшись к изголовью, и смотрела на него. Свет камина падал на его лицо, и я видела каждую морщинку у глаз, каждую тень под скулами. Он был красив, даже пьяный, даже нелепый, даже спящий в моей постели без разрешения.

Его рубашка задралась, открывая полоску кожи на животе.Он был твердым, с чёткими мышцами. Я отвела взгляд, но через секунду снова посмотрела. Вспомнила Грейсона в гроте — обнажённого, мокрого, с водой, стекающей по груди. Жар разлился по телу, и я заставила себя думать о другом.

Грейсон спал. Я не могла его разбудить,он был слишком пьян, слишком тяжёл. И я не могла уйти ведь это была моя комната. Я осталась сидеть, глядя на него, и постепенно веки начали слипаться.

Я не заметила, как уснула.

*****

Проснулась я от того, что кто-то смотрел на меня.

Открыв глаза, я встретилась взглядом с Грейсоном.

Он лежал на боку, повернувшись ко мне, и смотрел. Трезвыми глазами. Ясными. В них не было ни капли вчерашнего тумана, только удивление, растерянность и что-то ещё, очень тёплое, от чего у меня заныло под ложечкой.

— Доброе утро, — произнёс он. Его голос был низким и хриплым от сна, но твёрдым.

Я села, прижимая одеяло к груди. Сорочка за ночь сползла с плеча, обнажая ключицу, и я поспешила поправить её.

— Что вы делаете в моей постели? — спросила я, стараясь, чтобы голос звучал строго, но выходило жалко и сонно.

— Я…-Грейсон помолчал, и я увидела, как на его щеках выступил румянец, такой настоящий, мужской, который делал его похожим на провинившегося школьника. — Я не помню.

— Не помните?

— Я помню, что пришёл к вам, — медленно проговорил он, морща лоб, словно пытался собрать разбежавшиеся воспоминания. — Помню, что сел на кровать. А потом… Потом провал. — Грейсон провёл рукой по лицу, взъерошил волосы. — Боже мой. Я спал в вашей постели?

— Вы спали, — подтвердила я. — Вы пришли с бутылкой бренди, сели в кресло, сказали, что я прекрасна, потом перебрались на кровать и уснули. Я не смогла вас разбудить.

Грейсон сел, и одеяло сползло, открывая его торс. Рубашка расстегнулась почти до пояса, и я увидела его грудь. Широкую, с тёмными волосками, с тем самым шрамом ниже ключицы. Я поспешно отвернулась к окну, где только начинало светать.

— Простите, — услышала я его голос. — Я не должен был…

— Не должны, — согласилась я, упорно глядя на бледно-розовое небо за стеклом.

Скрипнула кровать, и я поняла, что Грейсон встал. Затем послышались твёрдые, уверенные, шаги и направились к двери.

— Я ухожу, — хрипло произнёс Грейсон.

— Уходите, — ответила я, по прежнему не оборачиваясь.

Он остановился у двери. Я слышала его глубокое дыхание.

— Аурелия.

Я повернулась. Грейсон стоял спиной ко мне, держась за дверную ручку. Рубашка болталась, наполовину выбившись из брюк, волосы торчали в разные стороны, на щеке отпечатался след от подушки — красная полоса, которая делала его совершенно беззащитным.

— Вы выглядите ужасно, — не удержалась я.

Он обернулся. В глазах мелькнула усмешка.

— Знаю. — Грейсон провёл рукой по волосам, пытаясь пригладить их, но это только ухудшило ситуацию. — И пахну, наверное, ужасно.

— Ужасно, — подтвердила я.

Он усмехнулся — грустно, но искренне, и в этой усмешке не было ни капли той надменности, которая так бесила меня в первые дни.

— Я больше не буду пить, — сказал Грейсон. — По крайней мере, так много.

— Обещаете?

— Обещаю. — Он посмотрел на меня долгим взглядом, тёплым, почти нежным. — Вы сегодня красивая. Даже со спутанными волосами и заспанными глазами.

— Вы с ума сошли, — возмущено выдохнула я.

— Возможно, — согласился он. — Возможно, я сошёл с ума. С того самого момента, как вы приехали в Блэквуд-Холл.

Грейсон вышел и закрыл за собой дверь.

Я осталась одна, сидя на кровати, прижимая одеяло к груди. Сердце колотилось как бешеное. Щёки горели. В ушах стучала кровь.

Он сказал, что я красивая. Сказал, что сошёл с ума. Сказал, что не помнит, как пришёл, но помнил, что сел на кровать. Он врал? Или действительно не помнил?

Я не знала. И не хотела знать.

Я упала на подушку и закрыла глаза.

«Ты влипла, Настя, — сказала я себе. — Ты влипла по-крупному».

В дверь тихонько постучали.

— Ваша светлость? — раздался голос Молли. — Вы проснулись? Я принесла завтрак.

Я села, поправила сорочку и накинула халат, висевший на спинке кровати.

— Входите, Молли.

Девушка вошла с подносом, на котором дымился кофе, стояла тарелка с тостами и маленькая вазочка с вареньем. Она поставила поднос на столик у окна и вдруг замерла, глядя на кровать.

— Ваша светлость, — прошептала она, — а почему… Почему одеяло смято с двух сторон?

Я посмотрела туда, куда она смотрела. И правда. Подушка Грейсона ещё хранила вмятину от его головы, а одеяло на его половине было сбито в ком.

— Герцог приходил ночью, — сказала я, решив не лгать. — Ему было нехорошо. Я позволила ему прилечь.

Молли округлила глаза, но ничего не сказала. Она уже привыкла к моим странностям.

— Не говорите никому, — добавила я.

— Никому, ваша светлость, — закивала она. — Клянусь.

Я взяла чашку с кофе, сделала глоток и подошла к окну.

Солнце только вставало, и сад был залит розовым светом. Деревья стояли голые, но красивые. Строгие, честные, как сам Грейсон, когда он не надевал маску.

«Может быть, — подумала я, — может быть, у нас что-то получится. Не сейчас. Не сразу. Но когда-нибудь».

Я улыбнулась своим мыслям и начала одеваться.