Глава 12

Я поднялась к себе после ужина, и пальцы всё ещё сжимали маленький серебряный цветок. Брошь, которую Грейсон нашёл в оранжерее. Ту самую, что он подарил Аурелии в день помолвки.

Свет свечи отражался от гладкой поверхности, и гравировка «А.Б. — Г.У.» бросала крошечные тени на мою ладонь. Подарок. Символ любви, которая, возможно, была настоящей, до того, как в неё вонзили нож.

В комнате было тихо. Молли ещё не приходила, и я сидела в кресле у камина, перебирая в памяти каждое слово сегодняшнего вечера.

«Вы не помните, как она упала?» — спросил Грейсон, и в его голосе слышалась надежда, смешанная с отчаянием.

«Нет», — ответила я, и это была правда. Я не помнила, потому что меня там не было. Та Аурелия, возможно, знала, но она ушла, оставив мне только тело и пустоту вместо воспоминаний.

Дверь тихо скрипнула, и в спальню вошла Молли с подносом, на котором дымился травяной чай.

— Вы не спите, ваша светлость, — заметила она, ставя поднос на столик

— Мне не спится, Молли. Меня посещают разные мысли.

— О чём же, если не секрет?

Я колебалась. Девушка была предана мне, это чувствовалось. Она не сплетничала, не перешёптывалась с другими слугами, не осуждала меня. Может быть, именно ей можно было довериться.

— О той ночи, — сказала я, не уточняя, о какой именно. — О ночи перед свадьбой. Я пытаюсь вспомнить, но не могу. Как будто кто-то стёр это из моей головы.

Молли присела на край кровати, сложила руки на коленях. Её лицо в свете камина казалось бледным и серьёзным.

— Ваша светлость, — начала она нерешительно, — я не должна это говорить…

— Говори. Я не рассержусь.

— В тот день перед свадьбой вы были сами не своя, — произнесла Молли, понижая голос. — Я помогала вам одеваться к ужину, а вы всё смотрели в окно. Будто кого-то ждали. Или боялись.

— Боялась?

— Очень боялись, — подтвердила девушка. — Ваши руки дрожали, когда я застёгивала браслет. Вы даже уронили гребень и не заметили. Я подала его вам, а вы смотрели сквозь меня, как сквозь стекло.

— Что ты подумала тогда?

Молли отвела взгляд.

— Я подумала, что вы не хотите выходить замуж. Что вас заставляют. Но потом, когда вы сказали, что любите герцога… Я не знала, чему верить.

Та Аурелия любила Грейсона, в этом я не сомневалась. Иначе зачем соглашаться на брак, стоять под венцом, позволить ему уехать, не сказав ни слова в свою защиту? Кто-то использовал эту любовь против неё.

— Вы не помните, — продолжала Молли, — но после той ночи я нашла в вашей комнате клочок бумаги. Он лежал на полу, у трюмо. Я хотела выбросить его, но… Я его сохранила.

Я замерла.

— Что за бумага?

Молли встала, подошла к комоду, выдвинула ящик и достала маленькую шкатулку. Оттуда, сложенный вчетверо листок, пожелтевший по краям. Протянула мне.

Я развернула бумагу. На ней было торопливо написано карандашом и неровными буквами:

«Приходи в оранжерею в полночь. Если не придёшь, я расскажу ему всё. Ты знаешь, о чём я».

Ни подписи. Ни обращения. Только эти слова.

— Вы нашли это после свадьбы? — спросила я, стараясь унять дрожь в голосе.

— Да, ваша светлость. Когда его светлость уехал, я пришла убирать вашу комнату. Бумага лежала под ковром, у двери. Видимо, вы выронили её, когда выходили.

Я перечитала записку ещё раз. «Я расскажу ему всё». Кому — «ему»? Грейсону?

— Молли, — сказала я, пряча листок в карман халата, — ты никому не говорила об этой записке?

— Никому, ваша светлость. Я боялась, что вас обвинят в чём-то ещё.

— Ты поступила правильно. Спасибо тебе.

Молли кивнула и вышла, пожелав спокойной ночи.

Я осталась одна.

Сжимая в пальцах пожелтевшую бумагу, я подошла к окну. Ночь была тёмной, безлунной, ветер раскачивал голые ветви, создавая на стекле причудливые тени.

Кто написал эту записку? Фэрбенкс? Или кто-то другой, действовавший через него? Какая тайна была у Аурелии, что её можно было использовать как рычаг?

Не ответов, только вопросы. Но теперь появилась нить. Маленькая, тонкая, но такая настоящая.

******

На следующий день я проснулась рано, до рассвета. Молли ещё не приходила, в доме было тихо. Только внизу переговаривались слуги, готовящие завтрак.

Я оделась сама, наскоро зашнуровав корсет. Не так туго, как полагалось, но достаточно, чтобы платье сидело. Волосы стянула в пучок, заколола гребнями и вышла в коридор.

Мне нужно было попасть в оранжерею. Туда, где всё случилось. Может быть, там, среди облупившейся краски и разбитых стёкол, найдётся ещё один кусочек мозаики.

Спустилась по лестнице, миновала холл, вышла через боковую дверь в сад. Утро было холодным, трава покрылась инеем, каждый шаг оставлял на ней тёмный след. Парк спал. Голый, прозрачный, с чёткими линиями ветвей на фоне бледного неба.

Оранжерея была старой, заброшенной, с выбитыми стёклами и покосившейся дверью. Я толкнула дверь и она поддалась легче, чем ожидалось, видимо, Грейсон не закрыл её после того, как нашёл брошь.

Внутри было сыро и темно. Свет едва пробивался сквозь запылённые стёкла, несколько секунд я стояла, привыкая к полумраку. Кадки с засохшими растениями, накрытые простынями стулья, старый мольберт в углу… Здесь явно работал художник.

Фэрбенкс.

Я подошла к мольберту. На нём ещё оставался холст, накрытый тканью. Я дернула её и увидела портрет.

Аурелия. Настоящая, та, в чьё тело я попала. Она смотрела с холста печальными серо-зелёными глазами, и в этом взгляде было что-то, от чего защемило сердце. Белое платье с высоким воротником. Распущенные волосы, падающие на плечи. Ни улыбки, только тихая, безысходная грусть.

Внизу, в углу холста, подпись: «Н. Фэрбенкс». А ниже — дата. Та самая ночь.

Перевернув холст, на обратной стороне, на деревянной раме, заметила надпись, нацарапанную гвоздём. Наклонилась, вглядываясь.

«Э.Х. — 500 гиней».

Эдмунд Хоторн.

Дыхание перехватило.

Пятьсот гиней. Сумма, которую Эдмунд заплатил Фэрбенксу. За что? За картину? Или за услугу?

Теперь картина начинала складываться. Завистливый брат, вечно нуждающийся в деньгах, подсылает художника, чтобы скомпрометировать невесту. Фэрбенкс пишет портрет, для отвода глаз, а заодно выполняет грязную работу. Аурелия приходит в оранжерею из-за записки, её шантажируют тайной, она вынуждена поцеловать художника и в этот момент входит Грейсон.

Всё слишком гладко. Слишком хорошо срежиссировано.

Я сняла холст с мольберта, свернула трубочкой и вышла из оранжереи. Воздух показался почти горячим после сырости внутри.

Мне нужно было немедленно найти Грейсона!

******

Он был в кабинете, работал с бумагами. Когда я вошла без стука, он поднял голову, и его лицо изменилось, увидев, что я держу в руках.

— Что это? — спросил он, вставая.

Я положила холст на стол и развернула его. Портрет Аурелии смотрел на него всё с той же печалью.

— Это писа́л Фэрбенкс, — сказала я. — Я нашла его в оранжерее.

Грейсон перевёл взгляд с портрета на меня.

— Вы ходили туда одна?

— Да. И нашла кое-что ещё.

Перевернула холст и указала на надпись на раме.

Грейсон наклонился быстро прочитав написаные слова, и лицо окаменело.

— Э.Х. — Эдмунд Хоторн, — произнёс глухо. — Пятьсот гиней.

— Ваш брат платил Фэрбенксу, — сказала я. — Зачем,не знаю. Но это не случайность.

Грейсон выпрямился, прошёлся по кабинету. Его шаги были резкими и злыми.

— Я говорил с ним вчера. Он утверждал, что заказывал портрет в подарок. Надпись на обороте могла появиться после. Фэрбенкс записывал суммы за работу.

— Пятьсот гиней,слишком много для портрета. Я не знаю здешних цен, но это явно не обычная плата.

Он остановился у окна, упёрся ладонями в подоконник, не заметив моей оговорки, сфокусирувшись на Эдмунде.

— Вы предлагаете, чтобы я обвинил брата на основании царапины на раме?

— Я предлагаю не закрывать глаза на очевидные вещи, — ответила я. — Ваш брат знал Фэрбенкса. Платил ему. Мог подстроить ту встречу в оранжерее.

— Зачем? — Грейсон повернулся ко мне. — Зачем ему разрушать мой брак?

— Вы сами говорили, что он завидует вам, и по уши в долгах. Может быть, он надеялся, что вы не женитесь, что титул перейдёт к нему?

— Я был почти женат. Даже если бы брак не состоялся, наследником оставался бы я.

— А если бы вы умерли бездетным? — спросила я.

Тишина повисла в комнате, тяжёлая и холодная, как осенний туман.

— Вы думаете, он хотел моей смерти? — произнёс он наконец.

— Я думаю, он хотел вашего наследства. А брак с женщиной, которую он мог бы опорочить, пришелся как раз кстати. Оставалось заставить вас развестись.

Грейсон молчал. Пальцы, лежавшие на подоконнике, побелели.

— У вас есть доказательства? — спросил он.

— Пока нет. Но я их найду.

— Как?

— Для начала поговорю с вашим братом, — сказала я, и Грейсон дёрнулся, словно собираясь мне это запретить. — Не в открытую. Я просто понаблюдаю за ним. Может быть он проговорится.

— Это опасно.

— Всё, что мы делаем, опасно. Но я не из тех, кто сидит сложа руки.

Грейсон подошёл ко мне, и взял за руку и неожиданно сжал мои пальцы.

— Я не хочу, чтобы вы пострадали.

— Я не пострадаю. У меня есть вы.

Он посмотрел долгим взглядом, потом отпустил руку и кивнул.

— Хорошо. Но будем действовать вместе. Не прячьтесь от меня.

— Договорились.

Я свернула холст и взяла под мышку.

— Что вы сделаете с портретом? — спросил он.

— Спрячу. Это улика.

Он кивнул, и я вышла из кабинета, чувствуя его взгляд на себе.

******

Вечером, когда часы пробили девять, я сидела в гостиной с книгой. Я читала, но одним глазом, нервно поглядывала на дверь. Эдмунд задерживался.

Грейсон вошёл первым, сел в кресло у камина, взял бокал с вином, но не пил. Он был напряжён, я видела это по пго пальцам, сжимающим ножку бокала, по взгляду, устремлённому на дверь.

Наконец Эдмунд появился. Посвежевший, выбритый, в тёмно-синем сюртуке. Он улыбнулся мне, кивнул брату, и сел за стол.

— Извините за опоздание, — произнёс. — Я зачитался.

Ужин прошёл в молчании. Только звон приборов нарушал тишину.

После десерта я откинулась на спинку стула.

— Лорд Эдмунд, вы знаете мистера Фэрбенкса?

Вилка в его руке замерла на мгновение, но он быстро взял себя в руки.

— Я встречал его пару раз в Лондоне. Талантливый художник. А почему спрашиваете?

— Я видела его портрет в оранжерее. Тот, что он писал ко дню свадьбы. Вы заказывали его в подарок брату?

Эдмунд помедлил.

— Да. Хотел сделать сюрприз. Но планы изменились.

— Планы изменились, — повторила я. — Или вы передумали его дарить, когда поняли, что он не понадобится?

— Я не понимаю, о чём вы, — голос Эдмунда стал тише, напряжённее.

— Вы заплатили Фэрбенксу пятьсот гиней. Этого достаточно, чтобы купить целую коллекцию картин. Что вы купили на самом деле?

Эдмунд побледнел. Он перевел взгляд на Грейсона, потом снова на меня.

— Это мой долг. Я проиграл Фэрбенксу в карты. Он был на том вечере у леди Харрингтон. Я хотел отыграться, но проиграл.

— В карты? — переспросил Грейсон. — Ты говорил, что познакомился с ним за два дня до свадьбы. А вечер у леди Харрингтон был за неделю до того?

Эдмунд сжал губы.

— Я ошибся. Я очень плохо помню те дни.

— Ты помнишь их достаточно хорошо, чтобы врать.

Комнату накрыла тишина. Я смотрела на братьев. Эдмунд лгал. Это чувствовалось. Но доказательств не было, только надпись на раме, которую можно объяснить десятком способов.

— Я устал, — сказал Эдмунд, вставая. — Пойду спать. Грейсон, завтра я уезжаю в Лондон. Буду искать твоего художника, как ты просил.

Он вышел, не прощаясь.

Грейсон проводил его взглядом, потом повернулся ко мне.

— Вы зашли слишком далеко, — сказал он, но без упрёка.

— Я всего лишь спросила.

— Вы обвинили его.

— Я всего лишь спросила. А он испугался.

Грейсон подошёл к камину, бросил полено в огонь.

— Боюсь, правду добровольно он не скажет. Придётся искать другие пути.

— Какие?

— В Лондоне есть люди, которые умеют развязывать языки. Я наведу справки о делах Эдмунда. Кто его кредиторы, где он берёт деньги, и кому должен.

— Думаете, он взял у кого-то в долг, чтобы заплатить Фэрбенксу?

— Возможно. А потом, когда я оплатил его долги, он рассчитался с ростовщиками. Это можно проверить.

— Проверьте.

Он кивнул и замолчал.

Я встала, взяла книгу, направилась к двери.

— Аурелия, — окликнул он меня.

Я обернулась.

— Спасибо. За то, что не боитесь.

Я улыбнулась не оборачиваясь.

— Я боюсь, Грейсон. Очень. Но я не позволяю страху управлять мной.

Я поскорей вышла в коридор, оставив его одного с огнём и мыслями.

*****

В спальне меня ждала тишина.

Я достала из-под подушки записку, и перечитала её ещё раз. «Приходи в оранжерею в полночь. Если не придёшь, я расскажу ему всё. Ты знаешь, о чём я».

Кто написал? Фэрбенкс по приказу Эдмунда? Или сам Эдмунд, прикидываясь художником?

Я поднесла бумагу к свече, вглядываясь в буквы. Неровные, некоторые с нажимом, другие, тонкие, едва заметные. Может быть, почерк можно сравнить с какими-то документами Эдмунда? С письмами, которые он писал брату?

Я спрятала записку обратно и села на край кровати.

Завтра Эдмунд уезжает. Это и хорошо, ведь он не будет мешать, и плохо, потому он ускользал из-под надзора. Но Грейсон обещал навести справки в Лондоне. Может быть, там, среди карточных игроков и сплетников, найдётся нить к правде.

А пока оставалось ждать.

Я легла, погасила свечу и закрыла глаза. Перед моим внутренним взором возник портрет Аурелии. Печальные глаза, белое платье, безмолвный крик, застывший на холсте.

«Я найду правду, — пообещала мысленно той, кого уже не было. — Очищу твоё имя. И он узнает, что ты была невиновна».

Ветер за окном стих. В тишине дома часы пробили полночь.

Правда скоро откроется, я чувствовала это. И она должна была прийти сама.