Глава 17

Карета подпрыгнула на ухабе, и Грейсон, вынырнув из тяжёлой задумчивости, поднял глаза на Аурелию. Она сидела напротив, прижавшись спиной к обитой бархатом стенке, и смотрела в окно. За мутным стеклом проплывали бесконечные осенние поля. Серые, голые, покрытые инеем, который ещё не растаял под низким солнцем. Её лицо было бледным, почти прозрачным в этом холодном свете, и он заметил, как тени залегли под её глазами. Было ясно, что она не спала всю ночь.

Он держал её за руку, чувствуя тепло её пальцев, и думал о том, что ждёт их в Блэквуд-холле. О том, что она не говорит ему. О страхе, который она прячет за маской спокойствия.

— Вы боитесь? — спросил он, нарушая тишину.

Она повернулась к нему. Её глаза были ясными, но в их глубине он увидел то, что она не могла скрыть, тревогу, смешанную с решимостью.

— Я не знаю, чего ждать, — ответила она, и голос её прозвучал тихо, почти шёпотом. — Я чувствую,что сегодня что-то случится, что-то что изменит всё.

Грейсон хотел сказать что-то ободряющее, сказать, что он рядом, что он защитит её, что они справятся. Но слова застряли в горле. Внутри у него самого была тревога. Не предчувствие, а уверенность, выросшая из всех тех писем, которые он читал, из всех тех улик, которые они собрали. Леди Маргарет не сдастся просто так. Она будет биться до конца. И он не знал, на что она способна.

— Мы справимся, — сказал он наконец, хотя в голосе его не было той твёрдости, с которой он хотел бы говорить. — И сделаем это вместе.

Аурелия посмотрела на него долгим взглядом, и в этом взгляде было что-то такое, от чего у него сжалось сердце.

— Я надеюсь, — сказала она.

****

Поместье появилось из-за поворота внезапно. серое, массивное, с узкими окнами, в которых не горел свет, и крыльцом, заросшим мхом. Дом казался старым, усталым, как человек, который давно смирился со своей судьбой и не ждёт от жизни ничего хорошего. Грейсон смотрел на него и понимал, почему Аурелия была такой тихой и печальной. Такие дома не рождают счастья.

Карета остановилась. Грейсон первым вышел и подал жене руку. Воздух был холодным, пахло прелыми листьями и дымом из каминных труб. Небо затянули низкие облака, и казалось, что вот-вот пойдёт снег, первый в этом году.

На траве у конюшни он заметил свежие следы колёс. Глубокую колею, которая явно принадлежала не их экипажу. Кто-то приехал недавно и торопился, гнал лошадей, не жалея их.

— Они уже здесь, — сказал он тихо, наклоняясь к уху Аурелии. — Леди Маргарет и Летиция. Следы совсем свежие.

Аурелия кивнула, и он почувствовал, как её пальцы крепче сжали его локоть.

— Она не хотела, чтобы мы застали её врасплох, — ответила Аурелия. — Приехала раньше, чтобы подготовиться. Наверное, что-то прятала или, может быть, настраивала отца.

Он помог ей подняться по ступеням. Дверь была приоткрыта. Ни слуги, ни дворецкого на пороге не оказалось. Грейсон толкнул её, и она с протяжным скрипом отворилась, пропуская их внутрь.

Внутри царил полумрак. Все портьеры были задёрнуты, и только редкие свечи горели в канделябрах на стенах, отбрасывая длинные дрожащие тени. Пахло сыростью и старым воском, и этот запах напоминал склеп, а не жилой дом. Грейсон услышал, как Аурелия тихо вздохнула Но не от страха, от удивления.

— Здесь как в могиле, — прошептала она. — Как можно жить в такой темноте?

— Ваша мачеха не любит свет, — ответил он, хотя сам чувствовал, как давит эта атмосфера.

Они поднялись по лестнице. На второй площадке, у двери в спальню сэра Ричарда, никого не было. Грейсон прислушался. Из-за двери доносились приглушённые голоса. Женские. Один скрипучий и властный, другой молодой, срывающийся на плач.

Он взялся за ручку и толкнул дверь.

*****

Сэр Ричард Блэквуд лежал на кровати под тяжёлым стёганым одеялом. Его лицо было серым, щёки ввалились, и он казался живым скелетом. Кожа да кости. Но глаза… Глаза были живыми, и когда они увидели дочь, в них вспыхнула такая радость, что Грейсону стало не по себе. Старик приподнялся на локтях, и это движение, такое слабое, почти беспомощное, стоило ему видимых усилий.

Рядом с кроватью, в резном кресле, сидела леди Маргарет. На ней было тёмно-зелёное платье с высоким воротником, седые волосы уложены в сложную причёску, и вся она напоминала паука, застывшего в ожидании жертвы. Она держала на коленях книгу, но не читала. Она просто смотрела на дверь, ожидая их появления. Летиция стояла у стены, сложив руки на груди, и её плечи вздрагивали. Девушка не поднимала глаз, смотрела в пол, и Грейсон заметил, как она кусает губы. Толи от страха толи от злости, он не понял.

— Аурелия, дорогая, — леди Маргарет поднялась с кресла. Её голос был сладким, как патока, но в глазах читался холод. — Как хорошо, что ты приехала. Отец так скучал.

— Не называйте меня дорогой, — сказала Аурелия, и в её голосе зазвучала та сталь, которую Грейсон так любил. — Я приехала не ради вас.

— О, я знаю, — леди Маргарет перевела взгляд на Грейсона, и в её глазах мелькнуло что-то похожее на насмешку. — Ваша светлость, какая честь. Вы наконец-то решили побаловать нас своим визитом.

Грейсон не стал отвечать на любезности.

— Леди Маргарет, — сказал он, — мы здесь не для светских бесед.

— А для чего же? — прищурилась она.

— Для того, чтобы узнать правду.

Сэр Ричард открыл глаза шире. Он смотрел на дочь, и его губы дрожали.

— Аурелия… Ты пришла…

— Я пришла, отец, — Аурелия опустилась на колени у кровати и взяла его руку. — Я пришла, чтобы всё узнать.

Старик заплакал. Слёзы текли по его морщинистым щекам, и он не вытирал их. Грейсон увидел, как тяжело ему даются эти слёзы. Не от слабости, а от стыда.

— Я виноват перед тобой, девочка моя, — прошептал он. — Я был слаб. Я позволил ей… Я позволил ей делать с тобой, что она хотела…

— Тише, — Аурелия погладила его руку. — Мы всё исправим.

Леди Маргарет усмехнулась. Усмешка была сухой, безжизненной, и в ней не было ни капли раскаяния.

— Исправите? Что ты можешь исправить, Аурелия? Прошлое не вернуть.Ты приехали сюда с герцогом, и думаешь, он защитит тебя? Он даже не знает, что ты за женщина.

— Зато я знаю, что вы за женщина, — сказал Грейсон, и его голос зазвучал сталью. — Вы шантажировали мою жену. Вы подговорили моего брата. Вы наняли художника, чтобы опорочить её передо мной.

— Не надо делать из меня злодейку, ваша светлость, — леди Маргарет покачала головой, но в её глазах заплясали злые огоньки. — Я просто хотела, чтобы моя дочь получила то, что ей положено по праву.

— Что ей положено? — Аурелия поднялась с колен. Её плечи расправились, и она встала напротив мачехи, готовая к бою. — Вы хотели украсть мою жизнь. Мою любовь. Моё будущее. Вы не имели права.

— Твоя жизнь? — мачеха шагнула вперёд, и Грейсон заметил, как напряглись её плечи. — Ты получила всё благодаря тому, что родилась от первой жены. А моя Летиция? Она красивее тебя, умнее, лучше воспитана. Она заслуживала герцога, а не ты.

— Вы говорите о том, чего не знаете, — сказал Грейсон, чувствуя, как в нём закипает гнев. — Моя жена — самая смелая женщина, которую я встречал. Она прошла через ад и не сломалась.

— О, как трогательно, — леди Маргарет засмеялась. Смех её был похож на треск сучьев в костре.Сухой, злой, безжизненный. — Вы хотите услышать правду, ваша светлость? Хорошо. Я расскажу.

Она отступила на шаг, упёрлась спиной в подоконник, сложила руки на груди и начала говорить. В её голосе появились торжествующие нотки, как у актрисы, которая наконец вышла на сцену.

— Я нашла старые письма. Письма матери Аурелии к её кузине, которая уехала в Америку. В них она писала о своей юношеской влюблённости в шотландского офицера, до того, как вышла замуж за Ричарда. Невинные письма, ничего предосудительного. Девушка имела право на мечты.

— И что с того? — спросила Аурелия. Грейсон видел, как она побледнела, как её пальцы вцепились в юбку.

— А то, что я поняла: эти письма можно использовать, — леди Маргарет улыбнулась, и в этой улыбке было столько злорадства, что Грейсону стало не по себе. — Я сказала тебе, что эти письма — доказательство твоей незаконнорождённости. Что твоя мать изменила мужу, и ты не дочь Ричарда.

— Это ложь, — прошептал сэр Ричард.

— Конечно, ложь, — усмехнулась леди Маргарет, даже не взглянув на мужа. — Но ты поверила, Аурелия. Ты была так напугана, так боялась потерять своего герцога, что готова была на всё. Я сказала ей: если ты не сделаешь то, что я скажу, я покажу эти письма Грейсону. Он расторгнет помолвку, и ты останешься ни с чем.

Грейсон обернулся к жене. Она стояла бледная, вцепившись в юбку, и в её глазах он увидел не знание. Потрясение. Она не знала. Она слышала это впервые. Её губы дрожали, и она смотрела на мачеху так, будто видела её в первый раз.

— Вы не знали? — тихо спросил Грейсон, касаясь её руки. Его голос дрожал, он сам не узнал его.

— Нет, — ответила она, и её голос был слабым, почти неслышным. — Она не говорила мне о письмах. Она говорила только о том, что если я не подчинюсь, она расскажет вам… Что-то… Какая-то тайна… Я думала, у неё есть что-то настоящее. Какая-то настоящая тайна, которую я не помню. Я боялась спросить.

— Дурочка, — леди Маргарет рассмеялась громче, и в этом смехе было торжество победителя. — Ты поверила мне на слово. Ты даже не спросила, какие у меня доказательства. Ты просто испугалась. Как всегда.

— Замолчите, — сказал Грейсон, делая шаг к ней. Его голос был низким, и в нём слышалась угроза.

— Не замолчу, — мачеха выпрямилась, и её глаза загорелись безумным огнём. — Я хочу, чтобы вы знали всё, ваша светлость. Я узнала, что ваш брат, лорд Эдмунд, задолжал крупную сумму ростовщикам. Я навела справки в Лондоне. Оказалось, он отчаянно нуждается в деньгах. Я предложила ему сделку: он находит человека, который поможет мне опорочить Аурелию в ваших глазах, а я даю ему деньги. Тысячу гиней. Он согласился. И нашёл художника Фэрбенкса.

— Вы заплатили ему? — спросил Грейсон, чувствуя, как холодная ярость разливается по его венам.

— Я перевела деньги через подставное лицо, — ответила мачеха, и в её голосе зазвучала гордость, гордость за хорошо проделанную работу. — Эдмунд не знал, откуда они. Он думал, что это его знакомый из Лондона, карточный игрок, которому он задолжал. А я осталась в тени. Чистая, невинная, ни при чём.

— А записка? — спросила Аурелия, и в её голосе, несмотря на дрожь, зазвучала сталь. — Та, что заставила меня прийти в оранжерею в полночь?

— Я написала её, — леди Маргарет улыбнулась, и в этой улыбке было столько злорадства, что Грейсону стало не по себе. — От имени Фэрбенкса. Я знала, что ты боишься. Я знала, что ты подчинишься. Я написала: «Приходи в оранжерею в полночь. Если не придёшь, я расскажу ему всё. Ты знаешь, о чём я». И ты пришла. Ты пришла, поцеловала этого грязного художника, а я… Я осталась ждать.

— Вы ждали, что кто-то узнает? — спросил Грейсон.

— Я ждала, что вы узнаете, ваша светлость, — ответила леди Маргарет, и в её глазах заплясали бесенята. — И вы узнали. Вы сами пришли в оранжерею. Вы сами всё увидели. И я подумала: свершилось. Он разорвёт помолвку, Аурелия опозорена, моя Летиция получит шанс.

— Но я не разорвал помолвку, — сказал Грейсон.

— Не разорвали, — в голосе мачехи зазвучала ненависть, и она сжала подлокотники кресла так, что побелели костяшки. — Вы женились и уехали. Я не понимала, зачем. Вы видели, как она целуется с другим, и всё равно надели ей кольцо на палец. Вы глупец, ваша светлость.

— Возможно, — ответил Грейсон, и его голос был спокоен, хотя внутри всё кипело. — Но я женился на ней, потому что любил её. И до сих пор люблю.

— Любовь! — фыркнула леди Маргарет. — Что вы знаете о любви? Я двадцать лет сидела в этой дыре, терпела своего мужа, смотрела, как он обожает Аурелию, а мою дочь даже не замечает. Я заслужила награду. И я её получила.

— Какую награду? — спросила Аурелия, и в её голосе зазвучала ненависть.

— Ваши с отцом деньги, — ответила мачеха, и в её голосе зазвучало торжество. — Часть из них я перевела Эдмунду, часть — Фэрбенксу. Остальное положила на счёт Летиции. Она теперь богатая невеста. Ей не нужен герцог. Она найдёт себе мужа и без вашей помощи.

— Вы продали фамильные драгоценности? — не без гнева поинтересовался Грейсон.

— И не жалею, — ответила леди Маргарет. — Они всё равно достались бы Аурелии. А она недостойна их носить.

— Вы чудовище, — прошептала Аурелия, и в её голосе впервые за этот разговор прозвучала настоящая, глубокая ненависть.

— Чудовище? — леди Маргарет засмеялась, и в её смехе было безумие. Чистое, холодное безумие, которое копилось годами. — Я — чудовище? А ты, тихая овечка, которая позволила себя шантажировать, которая предала своего жениха — ты кто? Ты думаешь, ты заслужила его любовь?

— Я не предавала, — сказала Аурелия, и её голос дрожал, но она держалась. — Я защищала его. Я не хотела, чтобы его имя было опозорено. Я думала, что если вы расскажете о письмах, он отвернётся от меня. Как отвернулся в оранжерее.

— Ты просто трусиха, Аурелия, — прошипела леди Маргарет, делая шаг вперёд. — Ты всегда была трусихой. Боялась отца, боялась меня, боялась герцога. И сейчас боишься. Я вижу, как дрожат твои руки.

— Она не трусиха, — сказал Грейсон, вставая между женой и мачехой. — Она смелее вас, леди Маргарет. Она приехала в мой дом, когда я выгнал её. Она выдержала мою ненависть и холодность. Она не сдалась.

— О, как трогательно, — леди Маргарет покачала головой, и в её движении было что-то змеиное. — Защищаете свою жену? Хорошо. Но знаете, ваша светлость… Я не закончила.

— Что вы ещё можете сказать? — спросил Грейсон.

— Я могу сказать, что вы проиграли, — ответила мачеха, и её голос стал тише, почти ласковым. — Вы думаете, что победили, потому что нашли меня? Но вы не нашли Фэрбенкса. Ваш брат сбежал. Доказательств у вас нет, одни слова. А слова, ваша светлость, ничего не стоят.

— У нас есть письма, — сказала Аурелия. — Письма, которые вы писали Фэрбенксу. Мы нашли их в оранжерее.

— Письма? — леди Маргарет рассмеялась-громко, от души, и в этом смехе было столько злорадства, что Грейсону стало не по себе. — Вы думаете, я была такой дурой, что подписывала их своим именем? Я подписывалась чужими инициалами. Вы не докажете ничего.

— Мы докажем, — сказал Грейсон. — Судьи разберутся.

— Судьи? — леди Маргарет сделала ещё шаг. — Вы не отдадите меня судьям. Потому что если вы это сделаете, весь Лондон узнает о письмах, о поцелуе, о том, что ваша жена целовалась с художником. Скандал будет чудовищный. Ваше имя, ваша репутация… Всё полетит в тартарары. Вы этого хотите?

Грейсон молчал. Она была права, в какой-то степени. Публичный скандал уничтожил бы Аурелию. Её имя было бы опозорено, и никакая правда не смыла бы грязь.

— Так что, ваша светлость, — леди Маргарет стояла перед ним, торжествующая, — вы ничего не можете мне сделать. Вы отпустите меня. Дадите денег. И я уеду. В Америку, во Францию, куда угодно. А вы останетесь здесь, с вашей опозоренной женой, и будете вспоминать меня добрым словом.

— Вы ошибаетесь, — сказала Аурелия, и в её голосе зазвучала такая сила, что Грейсон обернулся к ней. — Я не боюсь скандала. Я не боюсь сплетен. Я боюсь только одного — жить во лжи. И я больше не буду в ней жить.

— Ах, ты не боишься? — леди Маргарет шагнула к падчерице, и в её руке блеснуло лезвие. — А зря.

Всё произошло в одно мгновение. Грейсон увидел нож. Небольшой, с тонкой рукоятью, которая блеснула в свете свечей. Лезвие было длиной в ладонь, заточено до блеска. Он не знал, откуда он у неё. Может быть, леди Маргарет взяла его из кухни перед их приездом, может быть, хранила годами в тайнике. Но времени гадать не было.

— Аурелия, отойди назад! — крикнул он, бросаясь вперёд.

Он успел заслонить жену и почувствовал удар. Глухой, толчок в грудь, а потом боль. Острую, пронзительную, как будто его тело разрывали изнутри. Лезвие вошло выше сердца, под правую ключицу, глубоко. Грейсон слышал, как хрустнула плоть, как лезвие скользнуло между рёбрами. Кровь хлынула из раны, заливая рубашку, сюртук, капая на пол тёмными, почти чёрными каплями.

Грейсон пошатнулся, но устоял. Он схватил леди Маргарет за запястье свободной рукой, вывернул его, и нож со звоном упал на пол. Мачеха закричала. От боли или от ярости, он не понял. Её глаза горели ненавистью.

— Грейсон! — закричала Аурелия, бросаясь к нему, подхватывая его под руку. — Грейсон, держись!

— Не зовите никого, — прошипела леди Маргарет, глядя на него ненавидящими глазами. — Он всё равно умрёт. Я попала глубоко. Кровь не остановить.

Грейсон почувствовал, как силы покидают его. Пол уходил из-под ног, и он опустился на стул, который оказался рядом. Он зажал рану здоровой рукой, но кровь текла сквозь пальцы, заливая рукав, штанину брюк, пол под ногами.

Аурелия подбежала к нему, разрывая нижнюю юбку на полосы. Её руки дрожали, но она делала своё дело. Она перевязывала рану. Туго, умело, как солдат на поле боя. Она зажимала артерию, накладывала повязку, плакала, но не останавливалась.

— Снимите сюртук, — приказала она, и он подчинился, хотя каждое движение отдавалось адской болью.

— Вы не умрёте, — шептала она, накладывая повязку. — Вы не смеете умирать. Грейсон, слышите? Вы не смеете!

Он хотел ответить, но слова застряли в горле. Он смотрел на её лицо. Бледное, мокрое от слёз, но сосредоточенное. Её руки были в его крови, но они не дрожали. Она плакала, но делала своё дело.

— Я люблю вас, — прошептал он, чувствуя, как темнота смыкается вокруг него.

— Я тоже люблю вас. А теперь молчите, ради Бога.

Она затянула повязку, и Грейсон почувствовал, как сознание покидает его. Он видел её глаза. Полные страха и любви, и позволил себе закрыть свои.

Последнее, что он услышал, был её крик:

— Грейсон! Грейсон!

А потом осталась только тьма.