Глава 18

Дом сэра Ричарда Блэквуда погрузился в тишину. Не ту напряжённую, что была перед приездом констеблей, а тяжёлую, усталую тишину после бури.

Леди Маргарет увезли в карете под конвоем двух констеблей из Бата. Грузный мужчина в потрёпанном сюртуке, представившийся констеблем Тернером, записал мои показания, осмотрел нож, пометил его и упаковал в холщовый мешок. Его молодой помощник, краснея и заикаясь, переписывал какие-то бумаги.

— Всё чисто, ваша светлость, — сказал Тернер, обращаясь ко мне. — Мы доставим леди Маргарет в Бат, где судья решит её участь.

Летиция уехала с матерью. Я не стала её удерживать. Девушка рыдала, прижимая к лицу платок, и повторяла, что ничего не знала, что мать сошла с ума, что её нужно простить. Я молчала. Мне нечего было ей сказать.

Сэр Ричард остался в своей комнате. Старая нянька поила его успокоительным, и он, обессиленный, наконец уснул.

А я поднялась наверх, в бывшую спальню Аурелии, где на широкой кровати под тяжёлым стёганым одеялом лежал Грейсон.

Он не приходил в себя уже несколько часов. Я села на стул у его кровати, взяла его руку в свои и принялась ждать.

В комнате было тихо. Только потрескивали поленья в камине да ветер шумел за окном, срывая последние листья с деревьев. Я смотрела на его лицо. Бледное, осунувшееся, с тёмными кругами под глазами. Повязка на его груди темнела от крови, не свежей, той, что уже запеклась.

Я не сводила с неё глаз, боясь, что она начнёт снова пропитываться алым.

Сколько времени прошло? Я не знала. Час, два, три. Время потеряло смысл. Остались только он, его дыхание, его пульс под моими пальцами.

— Только не умирай, — прошептала я, наклоняясь к его лицу. — Пожалуйста!Не умирай. Ты не можешь умереть! Я не переживу этого!

Я не знала, когда это случилось. Когда он перестал быть просто мужем, с которым у меня договор, и стал кем-то большим. Может быть, в тот момент, когда он бросился между мной и ножом. Может быть, раньше когда смотрел на меня в гроте, и в его глазах горело желание. А может быть, в самую первую минуту, когда я увидела его в гостиной, пьяного, злого, растерянного, и поняла, что этот человек — моя судьба.

Я не верила в судьбу. В прошлой жизни, в Москве, я считала себя прагматиком. Костя был удобным женихом. Стабильным, надёжным, предсказуемым. Я думала, что это и есть любовь. Но я ошибалась.

Любовь, это когда ты готова умереть за человека. И когда он готов умереть за тебя.

— Ты слышишь меня, Грейсон? — шептала я. — Ты не имеешь права умирать. Ты обещал. Ты сказал, что мы справимся. Вместе.

Он не отвечал. Его рука была горячей, сухой, и я прижимала её к своей щеке, чувствуя этот жар.

Врач приехал только через два часа. Пожилой, с усталыми глазами и чёрным саквояжем, туго набитым бинтами и склянками.

— Доктор Бейли, — представился он, склоняясь над Грейсоном.

Я молча смотрела, как он ощупывает рану, проверяет пульс, заглядывает под веки.

— Ваша светлость, — обратился он ко мне, — кто наложил повязку?

— Я, — ответила я.

Он взглянул на меня с уважением.

— Вы спасли ему жизнь. Если бы не вы, он истёк бы кровью уже через час.

Я кивнула, не сказав ни слова. Мне не нужны были похвалы. Мне нужен был он живым.

Доктор промыл рану, наложил новые швы, туго затянул бинты.

— Первые три дня самые опасные, — сказал он. — Если поднимется жар, обтирайте тело водой с уксусом, поите отваром коры ивы, следите, чтобы не началось заражение.

Я запомнила каждое слово.

— Я останусь здесь, — сказала я, когда он собрался уходить. — Никуда не уйду.

Доктор поклонился и вышел.

*****

Три дня. Три долгих, бесконечных дня.

Я почти не спала. Сидела на стуле у кровати, меняла повязки, смачивала губы Грейсона водой, когда он просил пить, ловила каждый его вздох, каждое движение.

Он метался в бреду. Говорил о письмах, о мачехе, о своей матери, которая умерла, когда он был мальчишкой. Иногда звал меня — Аурелия, Аурелия, — и я отвечала шёпотом, гладила его лицо, целовала в лоб, и он успокаивался.

— Я здесь, — повторяла я снова и снова. — Я рядом. Ты не один.

Я думала о том, как мы оказались здесь. О том, что я, Настя из Москвы, дизайнер интерьеров, которую бросил жених за два дня до свадьбы, сижу в английской усадьбе XIX века и держу за руку раненого герцога.

Если бы кто-то сказал мне об этом месяц назад, я бы рассмеялась ему в лицо.

Но я не смеялась. Я плакала. Плакала от страха, от бессилия, от того, что не могла ничего сделать, кроме как сидеть и ждать.

На вторую ночь у Грейсона поднялась температура.

Он горел, как в печи. Я раздела его до пояса, намочила тряпки в прохладной воде с уксусом и принялась обтирать его тело. Мои руки скользили по его груди, по плечам, по животу, и я чувствовала под пальцами каждый мускул, каждое ребро, каждый шрам.

В свете свечей его тело выглядело уязвимым, почти беззащитным. Шрам ниже ключицы, который я заметила ещё в гроте, сейчас казался бледнее на фоне красной, воспалённой кожи вокруг раны.

Я провела по нему пальцами, и он вздрогнул.

— Тише, — прошептала я. — Я здесь.

Он не слышал. Но его дыхание стало ровнее.

Я обтирала его снова и снова, пока жар не начал спадать. К утру температура упала, и я, обессиленная, опустилась на стул, положив голову на край его кровати.

На третью ночь он открыл глаза.

Я сидела в кресле, привалившись к спинке, и дремала, впервые за много часов. Мне приснилось что-то тёплое, светлое, но я не запомнила, что именно.

А потом я почувствовала, что кто-то гладит мои волосы.

Я подняла голову и увидела его.

Грейсон смотрел на меня. Его лицо было бледным, зелёные глаза мутными от слабости, но в них читалось узнавание.

— Аурелия, — прошептал он.

— Я здесь, — ответила я, сжимая его руку.

Мой голос дрожал. Я не могла его сдержать.

— Я здесь. Я никуда не уходила.

— Сколько… — начал он, но голос сорвался.

— Три дня, — сказала я. — Три дня ты был без сознания.

Он закрыл глаза, и я испугалась, что он снова потерял сознание. Но он сжал мои пальцы.

— Ты плакала, — хрипло произнёс он.

— Нет, — соврала я.

— Врёшь.

— Да, — призналась я. — Плакала. Очень много. И ещё буду плакать, если ты умрёшь.

— Я не умру, — ответил он. — Обещаю.

Его голос был слабым, почти неслышным, но в нём слышалась та самая упрямая нотка, которую я так любила.

Я наклонилась и поцеловала его в лоб. Его кожа была горячей, но уже не той обжигающей, что вчера.

— Лежи, — сказала я. — Тебе нельзя двигаться.

Он хотел возразить, но силы оставили его, и он только выдохнул с досадой.

Я села рядом на край кровати и взяла его руку в свои.

Дни шли. Медленно, тягуче.

Грейсон поправлялся. Сначала он мог только лежать и смотреть в потолок. Потом сидеть, опираясь на подушки. Потом вставать с моей помощью и делать несколько шагов по комнате.

Я была рядом каждый день. Помогала ему одеваться, приносила еду, читала вслух, когда он уставал. Мы разговаривали обо всём и ни о чём. О книгах, о погоде, о его детстве.

— Ты не спрашиваешь о моём прошлом, — сказала я однажды.

— Ты расскажешь, когда будешь готова, — ответил он. — Я тебя не тороплю.

Я была благодарна ему за это.

Он становился сильнее с каждым днём. И я замечала, как он смотрит на меня.

Не так, как раньше, с вызовом, с желанием, с ненавистью. Теперь он смотрел иначе. Тепло. Благодарно. И ещё с чем-то таким, от чего у меня перехватывало дыхание.

Грейсон хотел меня. Я видела это по тому, как его взгляд скользил по моему телу, когда он думал, что я не смотрю. По тому, как он напрягался, когда я поправляла его подушки или касалась его руки.

И я хотела его. Хотела так, что сводило скулы.

Но сначала он должен был поправиться.

*****

Прошло три недели.

Грейсон уже ходил без моей помощи. Медленно, осторожно, но ходил. Делал круги по комнате, останавливался у окна, смотрел на сад, который постепенно засыпало первым снегом.

— Я почти здоров, — сказал он однажды вечером.

— Ты почти здоров, — согласилась я.

— Когда мы вернёмся в наше поместье?

— Когда врач разрешит.

Грейсон вздохнул, но спорить не стал.

В тот вечер мы сидели у камина. Он в кресле, укутанный в пледы, я на полу, прислонившись к его ногам. Огонь потрескивал, отбрасывая тени на стены, и в комнате было тихо и спокойно.

— Аурелия, — сказал он.

— Мм?

— Иди ко мне.

Я поднялась и села на подлокотник его кресла. Он обнял меня здоровой рукой, притянул ближе.

— Я хочу тебя, — сказал он чуть слышно.

Голос его был низким, хриплым, и в нём не было ничего, кроме правды.

— Я хочу тебя так сильно, что не могу думать ни о чём другом.

Я посмотрела на него. В свете камина его глаза блестели.

— Ты ещё не полностью здоров, — ответила я.

— Я здоров настолько, чтобы любить свою жену.

В его голосе была такая уверенность, что я не стала спорить.

Я встала и подошла к двери. Заперла её.

Потом вернулась к камину и начала расстёгивать пуговицы своего платья.

Он смотрел на меня, не отрываясь. Я не торопилась. Пуговица за пуговицей, сантиметр за сантиметром, я освобождала своё тело от дневной одежды.

Платье упало на пол, зашуршало, как опавшая листва.

Я расшнуровала корсет. Медленно, чтобы он видел каждое моё движение. Нижняя юбка скользнула вниз.

Я осталась в одной сорочке. Тонкой, почти прозрачной, и в свете камина моё тело виднелось сквозь ткань.

— Иди ко мне, — вновь позвал Грейсон.

Я подошла. Села к нему на колени, осторожно, чтобы не задеть его грудь. Он обнял меня, притянул к себе, и я почувствовала, как его руки скользят по моей спине, по талии, по бёдрам.

— Ты прекрасна, — шепнул Грейсон, и в его голосе было такое восхищение, что у меня замерло сердце.

— А ты — очень нетерпелив, — с укором ответила я.

— Я ждал почти месяц. Это вечность.

Он поцеловал меня. Медленно, сладко, как будто пробовал на вкус.

Его губы двигались по моим с такой нежностью, что я забыла, где мы, и кто мы, и как мы здесь оказались. Остались только он, только я, только этот миг.

Я положила руки ему на плечи, провела пальцами по его шее, по волосам. Он выдохнул, и я почувствовала, как его дыхание сбивается.

— Помоги мне снять рубашку, — попросил он.

Я справилась быстро. Расстегнула пуговицы, стянула ткань с его плеч. Грейсон остался с повязкой на груди, но я уже привыкла к ней, и она не мешала.

Я провела ладонями по его торсу, чувствуя под пальцами твёрдые мышцы, тёплую кожу, ровный стук сердца.

— Тебе не больно? — спросила я.

— Нет, — ответил он. — Совсем не больно.

Я поверила ему.

Он поднялся с кресла, и мы переместились к кровати.

Он лёг на спину, я рядом. Свечи догорали, но света камина было достаточно. Мягкого, золотистого, ласкового.

Я повернулась к нему, положила руку ему на грудь, на здоровую сторону, подальше от раны и начала целовать.

Его губы, подбородок, шею. Ключицы, плечи, то место, где сердце билось гулко и сильно.

Он вздыхал, закрывал глаза, и его пальцы перебирали мои волосы.

— Что ты делаешь? — прошептал он.

— Любуюсь тобой, — ответила я. — Целую тебя. Я делаю всё, что хочу, потому что могу.

Я опустилась ниже, целуя его грудь вокруг повязки, его живот, дорожку тёмных волос, которая вела вниз.

Он застонал, сжал простыни, и я почувствовала, как его тело напряглось под моими губами.

— Ты сводишь меня с ума, — сказал он.

— Я хочу, чтобы ты это запомнил, — ответила я. — Каждый миг.

Вернувшись к его губам, я помогла ему избавиться от остатков одежды, потом сняла с себя сорочку.

Наши тела встретились. Его, горячее, сильное, почти зажившее, и моё, напряжённое, ждущее.

Он посмотрел на меня, и в его глазах был такой голод, что у меня перехватило дыхание.

Он провёл рукой по моему животу, по боку, по бедру, медленно, почти благоговейно.

— Я хочу тебя, — сказал он.Прямо мейчас.

— Тогда не мешай, — ответила я.

Я села на него сверху, чувствуя, как его тело напрягается подо мной.

Он был твёрдым, горячим, и я медленно опустилась, давая нам обоим привыкнуть.

Я почувствовала напряжение, лёгкую боль, не острую, скорее ноющую.

Это тело, в котором я жила, не знало мужчины.

Я закрыла глаза и сделала глубокий вдох.

В моей голове промелькнуло воспоминание. Другое тело, другая постель, другой мужчина. Костя. Наша первая ночь в Москве, в его квартире, с видом на ночной город. Тогда я была неопытной, и он вёл. Всё было быстро, неловко, и я думала, что так и должно быть.

Теперь я понимала — нет. Не так.

Я расслабилась, и боль ушла, сменившись полнотой, которую трудно описать словами.

— Ты в порядке? — спросил Грейсон, и в его голосе было беспокойство.

— Да, — ответила я, открывая глаза. — Всё хорошо.

— Ты дрожишь.

— Это не от холода, — я улыбнулась и начала двигаться.

Медленно, плавно, как волны, набегающие на берег.

Грейсон закрыл глаза, и я видела, как его лицо искажается удовольствием,то самое выражение, которое я ждала так долго.

— Не останавливайся, — попросил он.

— Я и не собиралась!

Я двигалась, задавая ритм, чувствуя, как дыхание Грейсона становится глубже, как его руки скользят по моей спине, по груди, по животу.

Он искал мои губы, находил, целовал, и в этих поцелуях было всё, и страсть, и нежность, и благодарность, и обещание.

В моей памяти снова всплыл Костя. Его руки, его губы, его тело… Всё это было частью моей прошлой жизни, той, которая теперь казалась сном. Я сравнивала, невольно, не желая этого. С Костей всё было по-другому. Он брал, не спрашивая. Он спешил, не чувствуя. С ним я была ведомой, почти послушной.

С Грейсоном я была собой. Я вела. Я выбирала. Я чувствовала каждое его движение, каждый вздох, каждое биение его сердца под своими ладонями.

Это было не просто физическое наслаждение. Это было единение, такое, о котором я не знала раньше.

Я ускорилась, и он застонал громче. Его пальцы впились в мою кожу, оставляя следы, которые завтра превратятся в синяки, но мне было всё равно.

Я чувствовала, как его тело дрожит подо мной, как он старается не двигаться, чтобы не повредить рану, как его дыхание становится прерывистым.

— О Боже,Боже, Аурелия…

— Я здесь любимый, — шепнула я, чувствуя приближение собственного удовольствия.

Грейсон кончил с тихим, надрывным стоном, и я почувствовала, как его тело содрогается. Я замерла, давая ему закончить, и сама кончила следом, волной, которая накрыла меня с головой и унесла куда-то далеко, где не было ни боли, ни страха, ни прошлого.

Потом я легла рядом, положив голову ему на плечо.

Моё тело ломило, и я чувствовала приятную усталость, которая бывает после долгой прогулки или тяжёлой работы.

— Ты в порядке? — спросил он, гладя мои волосы.

— В полном.

— Я не сделал тебе больно?

— Нет, — ответила я. — Ты сделал мне очень хорошо.

Он улыбнулся, поцеловал меня в макушку.

— Теперь будем спать? — спросил он.

— Спать, — согласилась я.

Я закрыла глаза и уснула, чувствуя тепло его тела рядом.

*****

Утром я проснулась от того, что Грейсон гладил мои волосы.

Я открыла глаза и увидела его лицо. Бледное, но спокойное, с лёгкой улыбкой на губах.

— Ты не спишь? — спросила я.

— Сплю, — ответил он. — Но мне снится, что ты рядом.

Я улыбнулась, придвинулась ближе.

— Как ты себя чувствуешь? — спросила я.

— Лучше, чем когда-либо.

— Не ври.

— Не вру. — Грейсон взял мою руку и прижал к своей груди. — Чувствуешь? Сердце бьётся. Ровно. Это твоя заслуга.

— И твоя тоже, — сказала я. — Ты не умер.

— Я обещал.

Я поцеловала его. Долго, медленно, не торопясь.

Потом встала, накинула халат и подошла к окну.

За окном падал снег. Первый снег в этом году. Белый, чистый, укрывающий грязь и уродство этого дома. Сад был белым, деревья белыми, и в этом было что-то успокаивающее.

— Что ты видишь? — поинтересовался Грейсон.

— Снег, — ответила я. — и новый день.

— И что ты думаешь?

— Думаю, что мы справимся, — сказала я, оборачиваясь к нему. — и пусть мы не знаем, что нас ждёт дальше!

Грейсон улыбнулся.

— Иди сюда, — позвал он.

Я подошла и легла рядом. Он обнял меня, и мы смотрели на снег за окном. Вместе, в тишине, в мире.