Глава 19

Грейсон проснулся затемно. Не от боли, не от шороха, а от ощущения, что рядом кто-то есть. Он открыл глаза и увидел её.

Аурелия лежала на боку, повернувшись к нему лицом, и спала. Её волосы разметались по подушке золотистым веером, ресницы дрожали во сне, губы были чуть приоткрыты. Она выглядела умиротворённой, почти беззащитной, такой, какой он никогда её не видел. Первый бледный свет утра пробивался сквозь щели в шторах, и в этом свете её кожа казалась фарфоровой, а тени под глазами почти незаметными.

Грейсон не шевелился, боясь разбудить. Он просто смотрел. Смотрел на изгиб её шеи, на родинку у ключицы, на то, как грудь поднимается и опускается под тонкой тканью сорочки. Внутри разливалось тепло, не то, которое бывает от бренди, а другое, глубокое, почти болезненное в своей полноте.

Он был счастлив. Впервые за много лет он мог сказать это слово без горечи.

Грейсон протянул руку и осторожно убрал прядь волос с её лица. Она не проснулась, только чуть нахмурилась во сне, а потом улыбнулась, и он замер, поражённый этой улыбкой. Ей снился он. Он был в её сне.

Желание нахлынуло внезапно, волной, которая поднялась из самого нутра. Он почувствовал, как кровь приливает к паху, как напрягается тело, как дыхание становится глубже. Вчера Аурелия вела медленно, нежно, осторожно, словно боялась причинить ему боль. Сегодня он хотел вести сам. Он хотел показать ей страсть которую он прятал под маской холодного герцога, ту, о которой в Лондоне ходили слухи. Он был порочным до встречи с ней. Теперь эта порочность, казалось, вышла на свободу.

Он наклонился и поцеловал её в плечо, невесомо, едва касаясь губами. Аурелия вздохнула во сне, пошевелилась, но не проснулась. Грейсон поцеловал её в шею, ниже, туда, где бился пульс. Её кожа пахла жасмином и бергамотом. Этот запах преследовал его с первого дня их встречи, который он вдыхал в гроте, когда она стояла на пороге и смотрела на него, краснея.

— Аурелия, — прошептал Грейсон, касаясь губами её уха.

Она открыла глаза. Сонные, серо-зелёные, с расширенными зрачками. Сначала в них было недоумение,потом узнавание, а потом желание. Горячее, тёмное, отвечающее его собственному.

— Грейсон…-начала она, но он не дал ей договорить.

Он поцеловал её. Не так, как вчера, медленно и нежно. Сегодня он целовал глубоко, жадно, почти грубо. Его язык скользнул в её рот, и он почувствовал, как она вздрогнула, а потом ответила, неуверенно, но с готовностью. Её руки обвили его шею, пальцы запутались в его волосах.

— Что ты делаешь? — прошептала она, когда он оторвался от её губ, чтобы перевести дыхание.

— То, что хотел сделать с первого дня, как увидел тебя в гостиной, — ответил он, проводя рукой по её бедру. — Помнишь? Ты была мокрой, злой и прекрасной. Я хотел тебя тогда, хотя и ненавидел.

— Ты ненавидел меня? — спросила она, и в её голосе не было обиды,только любопытство.

— Я ненавидел себя за то, что хочу тебя, — сказал он. — Но теперь я не ненавижу. Теперь я просто хочу.

Он перевернул её на спину и навис сверху, опираясь на здоровую руку, чтобы не потревожить рану. Она смотрела на него снизу вверх, и в её глазах не было страха. Только вызов, смешанный с предвкушением.

— Ты уверен, что тебе можно? — спросила она, касаясь его повязки.

— Доктор сказал мне нужен покой, — ответил Грейсон, целуя её ключицы. — Но он не уточнил, какой именно.

Аурелия рассмеялась и этот смех заставил его желать её ещё сильнее. Он нетерпеливо стянул с неё сорочку, одним резким движением. Ткань затрещала, но ему было всё равно. Он хотел видеть её. Всю.

Она лежала перед ним обнажённая, и он смотрел на неё с жадностью, которую не мог скрыть. Её грудь была высокой, с тёмными сосками, которые напряглись от холода и его взгляда. Талия — тонкой, бёдра — округлыми, кожа — гладкой и бледной, как фарфор.

— Ты прекрасна, — прошептал Грейсон, не прекращая своих ласк. — Я буду говорить это каждый день, пока ты не устанешь слышать.

— А я никогда не устану, — ответила Аурелия, с трудом сдерживая стоны.

Он наклонился и взял её сосок в рот. Она выдохнула, выгнулась, и он почувствовал, как её пальцы вцепились ему в волосы. Он ласкал её языком, покусывал, дул, и она стонала, тихо, сдавленно, как будто боялась, что кто-то услышит.

— Ты можешь кричать, — сказал он, отрываясь от её груди. — нас никто не услышит.

— Я никогда не кричу, — с вызовом заявила Аурелия, хотя её голос дрожал.

— Сегодня будешь.

Он спустился ниже, целуя её живот, её бёдра. Она дрожала под его губами, и он чувствовал, как её пальцы сжимают простыни. Он раздвинул её ноги и поцеловал там, где она была влажной и горячей. Она застонала громче, и этот стон был музыкой для его ушей.

— Грейсон…-прошептала она, и в её голосе было что-то, чего он не слышал раньше и это была полная капитуляция.

— Молчи, — произнёс он, не отрываясь. — Просто чувствуй.

Он ласкал её языком, медленно, ритмично, и она извивалась под ним, хватала ртом воздух, сжимала его волосы. Он чувствовал, как её тело напрягается, как дыхание становится прерывистым, и знал, что она близка.

— Аурелия, посмотри на меня, любимая, — прошептал Грейсон, подняв голову.

Она открыла глаза. Мутные, влажные и полные желания. Грейсон навис над ней, и вошёл в неё одним глубоким толчком, и она закричала, негромко, но отчаянно, потому что её тело снова принимало его, и снова было узко, туго, как в первый раз. Он замер, давая ей привыкнуть.

— Грейсон , прошу тебя, не останавливайся, — попросила она, тяжело дыша.

— Я и не собирал, — произнёс он, и начал двигаться. Медленно, глубоко, чувствуя, как её тело принимает его, как её мышцы сжимаются вокруг него. Она отвечала на каждое движение, приподнимала бёдра, встречая его. И вдруг он понял то, что не заметил вчера в полумраке и усталости: она была опытной, а тело было девственным. Но её движения, её ответы, её уверенность говорили об обратном.

Грейсон замедлился, посмотрел на неё.

— Ты не была с другим мужчиной.

Это был не вопрос. Скорей контракция факта.

Аурелия замерла на мгновение, потом выдохнула.

— Нет, — начала она. — Это тело не знало никого, кроме тебя. Я не знала, каково это, быть с мужчиной, пока не приехала к тебе.

— Тогда откуда ты знаешь, что делать? — спросил Грейсон. В его голосе не было обвинения, только любопытство. Он не ревновал, он хотел понять.

Аурелия посмотрела ему в глаза. В её взгляде было что-то, чего он не мог понять. Грусть, тайна, может быть, даже страх. Но она не отвела глаз.

— Ты помнишь, я говорила тебе, что не помню своей жизни до свадьбы? — начала она. — Это правда. Но я помню другую жизнь. Не здесь, не в Англии, не в этом времени. Там я была не Аурелией. Меня звали Настя. И я была замужем, ну, почти. У меня был жених.Мы должны были пожениться. И в той жизни я знала, что такое быть с мужчиной.

Грейсон слушал, не перебивая. Он всё ещё было внутри неё, но он почти не двигался, только глубоко дышал, давая ей говорить.

— Тот мужчина предал меня, — продолжила она. — Он поверил лжи, как и ты в оранжерее. Я осталась одна. А потом я очнулась здесь. В этом теле. В день, когда ты уехал после свадьбы.

— Ты хочешь сказать, что ты, не Аурелия Блэквуд?

— Я — Настя. Я ношу её тело, помню её отца, помню, как боялась её мачеху. Но я, не она. И я люблю тебя, Грейсон. Не как жена, которую ты бросил. А как женщина, которая выбрала тебя.

Грейсон долго молчал. Слишком долго. Она уже вероятно испугалась, что он отвернётся, скажет, что она сумасшедшая, что всё это, бред больного воображения.

— Ты веришь мне? — спросила Аурелия с тревогой.

— Странно было бы не верить, — наконец произнёс Грейсон. — Ты слишком отличаешься от той Аурелии, которую я знал. Она никогда бы не приехала ко мне под дождь. Никогда бы не ворвалась в гостиную. Никогда бы не смотрела на меня так, как смотришь ты. Как будто я не герцог, а мужчина.

— Ты и есть мужчина, — перебила его она. — Самый упрямый, самый невыносимый, самый любимый.

— Даже если я верю, что ты из другого времени? — спросил Грейсон, и в его голосе мелькнула усмешка.

— Даже тогда.

— Настя, — прошептал он,пробуя имя на вкус, одновременно целуя её в уголок губ. — Красивое имя. Но я буду называть тебя Аурелией. Иначе запутаюсь в разговорах с прислугой.

— Договорились!

— И ещё, — добавил Грейсон, снова начиная двигаться. — В той жизни, что бы там ни было, ты сейчас здесь. Со мной.

Аурелия застонала, и этот стон заглушил все вопросы, все сомнения, все тайны.

Он ускорился, и она закричала громче. Её ноги обвили его талию, пальцы впились в его плечи. Он чувствовал, как её тело дрожит, как она сжимается вокруг него, и знал, что она достигнет вершины через мгновение…

Когда всё закончилось, он упал на неё, но тут же перекатился на бок, чтобы не раздавить. Она лежала рядом, тяжело дыша, и смотрела на него.

— Ты был прав, — сказала Аурелия, всё ещё задыхаясь. — Я кричала.

— Я же говорил, — ответил Грейсон, усмехаясь. — А ты не верила.

— Теперь верю.

Она ударила его подушкой, и он рассмеялся, громко, свободно, как не смеялся много лет. Смех вырвался из груди, облегчённый и чистый, и она улыбнулась в ответ, глядя на него с таким теплом, что у него замерло сердце.

Потом они лежали в тишине, и он гладил её волосы. Вопросы всё ещё вертелись на языке, но он не задавал их. Он ждал.

Когда они наконец встали, солнце уже поднялось над крышами. Снег перестал, и мир за окном был белым и тихим. Грейсон подошёл к окну, Аурелия осталась в постели, натянув одеяло до подбородка.

— Ты не идёшь одеваться? — спросил он, оборачиваясь.

— Я думала, мы ещё немного полежим, — ответила она с лукавой улыбкой.

— У нас много дел, — сказал он, но в голосе его не было строгости. — Письма, распоряжения, сборы.

— Ты становишься скучным, ваша светлость.

— Я всегда был скучным, — ответил он. — Ты просто не замечала.

Она рассмеялась, встала, накинула халат и подошла к нему. Он обнял её, прижал к себе, поцеловал в макушку.

— Ты не скучный, — сказала она. — Ты самый лучший муж, который только может быть.

— Я знаю, — согласился Грейсон с довольной усмешкой.

После завтрака, когда Аурелия спустилась к отцу, Грейсон сел за письменный стол. Он взял перо, обмакнул в чернила.

— Дорогой Уилсон, — начал он, но остановился.

В дверь постучали.

— Войдите, — сказал он, не оборачиваясь.

Вошел лакей.

— Ваша светлость, — сказал он, — прибыл доктор Бейли.

— Пусть войдёт, — ответил Грейсон, откладывая перо.

Доктор осмотрел рану, похвалил уход, сказал, что заживление идёт хорошо. Грейсон слушал вполуха, думая о другом. О том, что она сказала ему утром. О Насте. О другой жизни.

Когда доктор ушёл, Грейсон вернулся к письму.

«Дорогой Уилсон, — писал он. — Леди Маргарет Блэквуд арестована. Проследите, чтобы суд был справедливым. Что касается моего брата, лорда Эдмунда, он во Франции. Найдите его и верните в Англию. Он должен ответить за своё участие в заговоре».

Он дописал, запечатал письмо, поставил печать.

В дверь снова постучали. На этот раз вошла Аурелия.

— Отец спит, — сказала она. — Я принесла тебе суп.

Она поставила поднос на стол и села рядом.

— Ты пишешь письма? — поинтересовалась она.

— Пишу. Нужно закончить все дела.

После обеда они сидели у камина. Аурелия читала книгу, Грейсон смотрел на огонь и думал.

— О чём ты думаешь? — спросила она.

— О тебе, — ответил он. — О том, что ты сказала утром. Тебя не было здесь, но ты пришла. Я не знаю, как это объяснить, но я благодарен. За то, что ты не Аурелия.

— Почему? — спросила она.

— Потому что та Аурелия сдалась бы, — сказал он. — Она бы не приехала. Не ворвалась бы в мой дом. Не заставила бы меня поверить.

— Ты веришь мне? — спросила она.

— Верю, — сказал он.

Она отложила книгу и подошла к нему. Села на подлокотник кресла, обняла.

— Спасибо, — сказала она.

— За что?

— За то, что не отвернулся.

Он поцеловал её, и этот поцелуй был тихим, нежным, как огонь в камине.

******

Прошло несколько дней. Грейсон поправлялся быстро, и уже мог ходить без помощи Аурелии. Сначала пришло письмо из Бата: леди Маргарет приговорили к пожизненной ссылке в Шотландию. Потом пришло письмо из Лондона: Эдмунда задержали, его ждал суд.

— Ты будешь настаивать на наказании? — Спросила Аурелия,положив руку ему на плечо.

— Он предал меня, — сказал Грейсон. — Он должен ответить.

— Он твой брат.

— Да, — ответил он. — И это делает его предательство ещё более горьким.

Аурелия взяла его за руку и не отпускала ещё очень долго…

*****

Наконец наступил день отъезда.

Сэр Ричард, закутанный в пледы, сидел в кресле, которое слуги осторожно несли вниз по лестнице. Аурелия стояла у окна в своей комнате.

— Ты будешь скучать по этому дому? — спросил Грейсон, подходя к ней.

— Нет, — ответила она. — Хотя я здесь и не жила, но мне кажется здесь было слишком много боли.

— Хорошо. У тебя в любом случае есть новый дом.

Аурелия повернулась к нему, и в её глазах он увидел ту самую искру, которая заставила его полюбить её.

— Наш дом, — поправила она.

— Наш дом, — согласился Грейсон.

Они спустились вниз, где их ждала карета.

Карета тронулась, и Грейсон почувствовал, как его плечо перестало напрягаться. Не от того, что боль ушла, она всё ещё ныла, а от того, что дом, серый, промозглый, полный ненависти и лжи, наконец оставался позади. Он смотрел в окно на снежные поля, на голые деревья, на низкое небо, и думал о том, как легко дышится, когда знаешь, что домой.

— Ты молчишь, — нарушила тишину Аурелия.

— Думаю, — ответил Грейсон, не оборачиваясь.

— О чём?

— О том, что я не хочу больше никуда ехать. Ни в Лондон, ни в Бат. Я хочу остаться в нашем поместье. Хотя бы месяц.

Она усмехнулась, и он услышал в этой усмешке не насмешку, а что-то тёплое.

— Месяц? Ты выдержишь неделю, и начнёшь рваться в парламент.

— Возможно, — согласился он. — Но сейчас я хочу просто лежать. На диване. С тобой.

— Лежать на диване скучно.

— Рядом с тобой, нет.

Аурелия не ответила, только сжала его руку. Грейсон наконец повернулся к ней. Её лицо было спокойным, без той насторожённости, которая жила в нём все эти недели. Он подумал, что впервые видит её по-настоящему расслабленной.

— Ты знаешь, — сказал он, — когда я был маленьким, я терпеть не мог ездить в карете. Меня укачивало, и я плакал, пока отец не начинал рассказывать истории.

— Какие истории? — спросила она.

— Про рыцарей. Про драконов. Про то, как он победил в дуэли французского графа.

— Он правда побеждал на дуэли?

— Не знаю, — признался Грейсон. — Может быть он придумывал. Мне нравилось слушать.

— Расскажи и мне эту историю, — попросила Аурелия .

Он немного помолчал прежде чем ответить.

— Хорошо. Только обещай не заснуть.

— Не засну, — сказала она, устраиваясь поудобнее.

И Грейсон начал рассказывать. Но не про рыцарей и драконов, а про то, как впервые увидел её в гостиной леди Джерси. Про то, как она стояла у колонны, тихая и печальная, и как он понял, что должен подойти. Про то, как она сказала: «Я боюсь, что вы разочаруетесь во мне». Про то, как он не послушал.

— Ты не разочаровался? — спросила Аурелия, когда он закончил.

— Я разочаровался в себе, — ответил он. Но не в тебе.

Она поцеловала его в щёку, и они замолчали.

За окном падал снег. Грейсон смотрел на него, и ему казалось, что мир стал чище. Не потому, что снег белый, а потому, что ложь, наконец, осталась позади.

Карета въехала в ворота поместья, когда уже смеркалось. Сэр Ричард, уставший с дороги, сразу попросил проводить его в комнату. Старая нянька повела его наверх, и Грейсон остался с Аурелией в холле.

— Ты голоден? — спросила она.

— Да, — сказал он. — Но сначала я хочу выпить.

Она посмотрела на него с сомнением.

— Твоя рана…

— Не болит, — перебил он. — И я обещал тебе, что больше не буду пить много. Один бокал, Аурелия. Для настроения.

Она вздохнула, но не стала спорить.

Они прошли в гостиную, где Харрис уже зажёг камин. Грейсон сел в кресло, Аурелия, рядом на диван. Дворецкий принёс бокалы и графин с портвейном.

— Ты уверен? — спросила она.

— Абсолютно, — ответил Грейсон, наливая себе напиток.

Он сделал глоток. Вино было тёплым, терпким, и он почувствовал, как тепло разливается по телу.

— Знаешь, — сказал он, — я думал, что счастье-это когда всё правильно. Когда нет ошибок, нет сожалений. Когда ты знаешь, что сделал всё, что должен.

— А теперь? — спросила она.

— А теперь я думаю, что счастье это когда ты можешь ошибаться, но тебя всё равно прощают.

Она встала, подошла к нему, села на подлокотник.

— Ты не ошибался, — сказала она. — Ты просто не знал.

— Теперь знаю, — ответил он.

Она поцеловала его, и в этом поцелуе не было страсти, только усталость и облегчение. Как будто они оба наконец могли выдохнуть.

Он поставил бокал, взял её за руку.

— Пойдём, — сказал он.

— Куда?

— Спать. Я устал от этого дня.

Она улыбнулась.

— Ты становишься старым, ваша светлость.

— А ты становишься наглой, ваша светлость.

Они поднялись наверх, и Грейсон, ложась в постель, чувствовал, как её тело прижимается к его спине. Она обняла его, уткнувшись носом в затылок.

— Ты не будешь задавать мне вопросы? — спросила она.

— Какие?

— Про другую жизнь. Про Москву. Про всё.

— Буду, но не сейчас, — ответил он. — Сейчас я просто хочу спать.

— А завтра?

— Завтра я буду любить тебя. А вопросы подождут.

Она ничего не сказала. Только вздохнула и закрыла глаза.

Грейсон смотрел на огонь в камине, слушал её дыхание и думал о том, что дом, это не стены. Это когда ты просыпаешься и знаешь, что не один.

Он закрыл глаза и уснул.